тый друг
Кот-Бродяга в пилипенковском фургончике Кошачье-Собачьей смерти.
"Безвыходных положений не бывает!!!" - утверждал Бродяга, а он знал, что
говорил. Ему, кроме как на меня, надеяться было не на кого. Господи! Боже
мой! Если Ты есть на свете, услышь меня... Помоги Водиле хорошенько меня
понять! Я Тебя больше ни о чем не прошу. Тогда со всем остальным мы и сами
справимся. Ты только помоги Водиле... Ты же Един для всех - и для Котов, и
для Собак, и для Людей. В конце концов, Ты даже обязан это сделать!.. А я
непременно что-нибудь придумаю - слово Тебе даю... Клянусь
Тебе, Господи, - за одного себя я никогда не стал бы ничего просить...
Через полтора часа доселе безжизненный гигантский железный трюм с
сотнями автомобилей перестал трястись мелкой дрожью, стихли звуки ритмично
плещущейся воды за стенами нашего судна, но зато трюм наполнился
корабельными людьми в синих комбинезонах, владельцами легковых машин - с
детьми, женами и сумками - водителями дальнорейсовых грузовиков, как мне
сказал Водила, из всех европейских стран. Тут были немцы, итальянцы,
французы, испанцы, голландцы и какие-то скандинавы. Что это такое - я так и
не понял. А Водила не объяснил: был занят подготовкой документов для
немецкой таможни и паспортного контроля. Но это я только про "скандинавов"
не понял. Всех остальных-то я знал по рассказам Шуры и по телевизионным
передачам, которые мы с моим Плоткиным обычно смотрим по вечерам, свободным от Шуриных сексуально-половых и литературных упражнений. Еще недавно безмолвный трюм
заполнился гулом голосов, матюгами синих комбинезонов, лязганьем падающих
отстегнутых цепей, которые удерживали автомобили на качающемся железном полу
трюма, хлопаньем дверей и багажников машин, рычанием двигателей...
- Гляди, Кыся, вперед, - сказал мне Водила. - Сейчас аппарель
опустится. По первому разу картинка - зашибись!
Мы сидели в кабине нашего грузовика. Водила - на своем месте, за рулем,
я - на своем, пассажирском. Я посмотрел вперед, куда указывал мне Водила, и
вдруг увидел, как перед нами, между высоченным потолком и огромной стеной
трюма, неожиданно появилась узкая голубая полоска чистого неба. Полоска
стала медленно, но неуклонно расширяться, все больше и больше заливая
мрачноватый железный трюм утренним солнечным светом. Передняя стенка
опускалась все ниже и ниже, и поток свежего прохладного воздуха хлынул в
провонявший железом трюм, принеся десятки новых прекрасных запахов
незнакомого моря и неведомой земли. Одновременно заработали двигатели всех
машин. Когда же огромная стенка трюма опустилась совсем и стала широким
мостом между причалом и судном, из нашей высокой кабины нам с Водилой стало
хорошо видно, как первыми из трюма стали выезжать легковые автомобили. Один,
другой, третий... Неожиданно в этом потоке я увидел знакомый мне серебристый
"мерседес", увидел Дженни, стоявшую на своих тоненьких ножках за спинкой
заднего сидения. Передними лапками она опиралась о стекло. Я видел, как она
трагически разевает ротик, скребет по стеклу передними лапками и все смотрит
и смотрит назад, в глубину трюма, в поисках нашей большой машины, в
неистовом и отчаянном желании на прощание встретиться со мной хотя бы
глазами.
Мне даже причудилось, что сквозь грохот сотен автомобильных моторов я
с
Кот-Бродяга в пилипенковском фургончике Кошачье-Собачьей смерти.
"Безвыходных положений не бывает!!!" - утверждал Бродяга, а он знал, что
говорил. Ему, кроме как на меня, надеяться было не на кого. Господи! Боже
мой! Если Ты есть на свете, услышь меня... Помоги Водиле хорошенько меня
понять! Я Тебя больше ни о чем не прошу. Тогда со всем остальным мы и сами
справимся. Ты только помоги Водиле... Ты же Един для всех - и для Котов, и
для Собак, и для Людей. В конце концов, Ты даже обязан это сделать!.. А я
непременно что-нибудь придумаю - слово Тебе даю... Клянусь
Тебе, Господи, - за одного себя я никогда не стал бы ничего просить...
Через полтора часа доселе безжизненный гигантский железный трюм с
сотнями автомобилей перестал трястись мелкой дрожью, стихли звуки ритмично
плещущейся воды за стенами нашего судна, но зато трюм наполнился
корабельными людьми в синих комбинезонах, владельцами легковых машин - с
детьми, женами и сумками - водителями дальнорейсовых грузовиков, как мне
сказал Водила, из всех европейских стран. Тут были немцы, итальянцы,
французы, испанцы, голландцы и какие-то скандинавы. Что это такое - я так и
не понял. А Водила не объяснил: был занят подготовкой документов для
немецкой таможни и паспортного контроля. Но это я только про "скандинавов"
не понял. Всех остальных-то я знал по рассказам Шуры и по телевизионным
передачам, которые мы с моим Плоткиным обычно смотрим по вечерам, свободным от Шуриных сексуально-половых и литературных упражнений. Еще недавно безмолвный трюм
заполнился гулом голосов, матюгами синих комбинезонов, лязганьем падающих
отстегнутых цепей, которые удерживали автомобили на качающемся железном полу
трюма, хлопаньем дверей и багажников машин, рычанием двигателей...
- Гляди, Кыся, вперед, - сказал мне Водила. - Сейчас аппарель
опустится. По первому разу картинка - зашибись!
Мы сидели в кабине нашего грузовика. Водила - на своем месте, за рулем,
я - на своем, пассажирском. Я посмотрел вперед, куда указывал мне Водила, и
вдруг увидел, как перед нами, между высоченным потолком и огромной стеной
трюма, неожиданно появилась узкая голубая полоска чистого неба. Полоска
стала медленно, но неуклонно расширяться, все больше и больше заливая
мрачноватый железный трюм утренним солнечным светом. Передняя стенка
опускалась все ниже и ниже, и поток свежего прохладного воздуха хлынул в
провонявший железом трюм, принеся десятки новых прекрасных запахов
незнакомого моря и неведомой земли. Одновременно заработали двигатели всех
машин. Когда же огромная стенка трюма опустилась совсем и стала широким
мостом между причалом и судном, из нашей высокой кабины нам с Водилой стало
хорошо видно, как первыми из трюма стали выезжать легковые автомобили. Один,
другой, третий... Неожиданно в этом потоке я увидел знакомый мне серебристый
"мерседес", увидел Дженни, стоявшую на своих тоненьких ножках за спинкой
заднего сидения. Передними лапками она опиралась о стекло. Я видел, как она
трагически разевает ротик, скребет по стеклу передними лапками и все смотрит
и смотрит назад, в глубину трюма, в поисках нашей большой машины, в
неистовом и отчаянном желании на прощание встретиться со мной хотя бы
глазами.
Мне даже причудилось, что сквозь грохот сотен автомобильных моторов я
с