ты вернешься к своему Шуре. А, Мартын? Ну, почему МЫ
должны участвовать в ИХ делах?!
- О чем он еще говорил? - спросил я.
- Кто?
- Твой.
- А... Еще он сказал, что все это должно произойти там, где вы
остановитесь на ночлег. Да, и еще он сказал Лысому, что тот может спокойно
ликвидировать твоего Водилу. В России его никто искать не станет минимум
месяц. Все будут думать, что он в Германии работает на Сименса. А потом
будет пущен слух, что он вообще остался за бугром. Пусть, дескать, ищут...
"Значит, это произойдет в Нюренберге..." - подумал я.
- Оставайся, Мартын. Не глупи, - настойчиво повторил Рудик. -- Вернемся
домой, на Васильевский, я с тобой вместе с судна уйду. Проживу как-нибудь...
Значит, это произойдет в Нюренберге. И он там будет совершенно один. Я
вспомнил свой недавний сон - окровавленного Водилу, плачущего Шуру за рулем
грузовика... Его крик: "...бездарность!.. Он же тебя кормил!.. Он же тебе
радовался - море показывал! Он же тебя называл "Кысей"... А ты?! Дерьмо ты,
а не "Кыся"!.."
- Спасибо тебе, Рудик, - сказал я. - У меня просто даже нет слов, как я
тебе благодарен! Ты прости меня, что я нашипел на тебя поначалу. Ни хрена ты
не "искалеченный". Ты даже очень, очень "нравственный"! Я правильно сказал
это слово?..
- Правильно, - прошептал Рудик. - Ты все-таки поедешь с ним?
- Да, Рудик. Постарайся понять меня.
И подумал, что в этой ситуации мой Шура Плоткин обязательно бы меня
понял.
Ночь я провел с Дженни в ее "мерседесе".
Оказалось, что накануне, когда ее Хозяйка спустилась в автомобильный
трюм покормить "Свою Любимую Собачку", "Свою Маленькую Дорогую Девочку",
Дженни на радостях... Тут я должен как можно точнее процитировать Дженни:
"...НА РАДОСТЯХ ПЕРВОГО ПОЛОВОГО ПРИЧАСТИЯ, В ИЗУМЛЕНИИ ОТ ТОГО СЕКСУАЛЬНОГО
ШКВАЛА, КОТОРЫЙ СВОИМ СЛАДОСТНЫМ ВИХРЕМ ПОДНЯЛ ЕЕ НАД ВСЕМ ТЕМ, ЧТО БЫЛО В
ЕЕ ЖИЗНИ ДО ЭТОГО ИЗУМИТЕЛЬНОГО МИГА...", - при виде Хозяйки закатила такую
восторженную истерику, что Хозяйка всполошилась и помчалась с ней к
дежурному ветеринару при корабельном Кошачье-Собачьем интернате. У
ветеринара Дженни продолжала безумствовать. За пятьдесят немецких марок
бравый российский доктор мгновенно поставил диагноз - "Нервное
перевозбуждение". А еще за двадцать марок дал для Дженни успокоительное
драже, которое следовало примешивать в ее пищу. И посоветовал не оставлять
Дженни одну в машине. За что Хозяйка дала доктору еще пять марок. Дженни
отнесли в каюту-люкс с огромными окнами, гостиной, спальней и телевизором и
кормили уже там. С перетраху "Маленькая Дорогая Девочка" жрала, как дворовый
цепной Полкан, и аккуратнейшим образом выплевывала успокоительные таблетки.
"Любимая Собачка" и не собиралась успокаиваться! Она визжала, носилась по
каюте, кувыркалась на хозяйских кроватях и один раз даже прыгнула с
письменного стола на диван, прямо на голову дремлющего после обеда Хозяина.
За что получила от него увесистый шлепок и такой взрыв ругани, который,
наверное, был одинаково хорошо слышен и в Петербурге, и в Гамбурге. Но
Дженни, познавшая счастье секса и половой раскованности, в долгу не осталась
- она юркнула в приоткрытую дверцу платяного шкафа и мгновенно написала в
вечерние туфли Хозяина, чего никогда бы раньше не сделала! А потом
продолжала визжать, лаять, скакать и кувыркать
должны участвовать в ИХ делах?!
- О чем он еще говорил? - спросил я.
- Кто?
- Твой.
- А... Еще он сказал, что все это должно произойти там, где вы
остановитесь на ночлег. Да, и еще он сказал Лысому, что тот может спокойно
ликвидировать твоего Водилу. В России его никто искать не станет минимум
месяц. Все будут думать, что он в Германии работает на Сименса. А потом
будет пущен слух, что он вообще остался за бугром. Пусть, дескать, ищут...
"Значит, это произойдет в Нюренберге..." - подумал я.
- Оставайся, Мартын. Не глупи, - настойчиво повторил Рудик. -- Вернемся
домой, на Васильевский, я с тобой вместе с судна уйду. Проживу как-нибудь...
Значит, это произойдет в Нюренберге. И он там будет совершенно один. Я
вспомнил свой недавний сон - окровавленного Водилу, плачущего Шуру за рулем
грузовика... Его крик: "...бездарность!.. Он же тебя кормил!.. Он же тебе
радовался - море показывал! Он же тебя называл "Кысей"... А ты?! Дерьмо ты,
а не "Кыся"!.."
- Спасибо тебе, Рудик, - сказал я. - У меня просто даже нет слов, как я
тебе благодарен! Ты прости меня, что я нашипел на тебя поначалу. Ни хрена ты
не "искалеченный". Ты даже очень, очень "нравственный"! Я правильно сказал
это слово?..
- Правильно, - прошептал Рудик. - Ты все-таки поедешь с ним?
- Да, Рудик. Постарайся понять меня.
И подумал, что в этой ситуации мой Шура Плоткин обязательно бы меня
понял.
Ночь я провел с Дженни в ее "мерседесе".
Оказалось, что накануне, когда ее Хозяйка спустилась в автомобильный
трюм покормить "Свою Любимую Собачку", "Свою Маленькую Дорогую Девочку",
Дженни на радостях... Тут я должен как можно точнее процитировать Дженни:
"...НА РАДОСТЯХ ПЕРВОГО ПОЛОВОГО ПРИЧАСТИЯ, В ИЗУМЛЕНИИ ОТ ТОГО СЕКСУАЛЬНОГО
ШКВАЛА, КОТОРЫЙ СВОИМ СЛАДОСТНЫМ ВИХРЕМ ПОДНЯЛ ЕЕ НАД ВСЕМ ТЕМ, ЧТО БЫЛО В
ЕЕ ЖИЗНИ ДО ЭТОГО ИЗУМИТЕЛЬНОГО МИГА...", - при виде Хозяйки закатила такую
восторженную истерику, что Хозяйка всполошилась и помчалась с ней к
дежурному ветеринару при корабельном Кошачье-Собачьем интернате. У
ветеринара Дженни продолжала безумствовать. За пятьдесят немецких марок
бравый российский доктор мгновенно поставил диагноз - "Нервное
перевозбуждение". А еще за двадцать марок дал для Дженни успокоительное
драже, которое следовало примешивать в ее пищу. И посоветовал не оставлять
Дженни одну в машине. За что Хозяйка дала доктору еще пять марок. Дженни
отнесли в каюту-люкс с огромными окнами, гостиной, спальней и телевизором и
кормили уже там. С перетраху "Маленькая Дорогая Девочка" жрала, как дворовый
цепной Полкан, и аккуратнейшим образом выплевывала успокоительные таблетки.
"Любимая Собачка" и не собиралась успокаиваться! Она визжала, носилась по
каюте, кувыркалась на хозяйских кроватях и один раз даже прыгнула с
письменного стола на диван, прямо на голову дремлющего после обеда Хозяина.
За что получила от него увесистый шлепок и такой взрыв ругани, который,
наверное, был одинаково хорошо слышен и в Петербурге, и в Гамбурге. Но
Дженни, познавшая счастье секса и половой раскованности, в долгу не осталась
- она юркнула в приоткрытую дверцу платяного шкафа и мгновенно написала в
вечерние туфли Хозяина, чего никогда бы раньше не сделала! А потом
продолжала визжать, лаять, скакать и кувыркать