лагодарности? Я смотрю, он же на
тебя не надышится, Рудик...
- Плевал я на него. Он это все обязан делать.
- За что?! - я чуть не завопил от возмущения и почувствовал, что еще
минута, и я разделаю этого жирного, пушистого, наглого Рудольфа, как Бог
черепаху!Просто разберу его на составные части!.. - За что?! За то, что ты
жрешь, пьешь, спишь и серешь за его счет! За то, что ты сутками жопу от его
кушетки не отрываешь? За то, что он по первому твоему вонючему "Мяа-а-а!"
бежит выяснять - что тебе нужно? За то, что он тебя за границу возит, в то
время, когда миллионы Котов и мечтать об этом не могут... За что он все это
тебе обязан, блядь ты толсторожая?!
У меня сама собой поднялась шерсть на загривке, прижались уши, мелко
забарабанил хвост и непроизвольно обнажились клыки.
Но Рудольф, надо отдать ему должное, не испугался. Напротив, очень
спокойно, я бы даже сказал, благодушно переспросил меня:
- 3а что? - он сел на свою пухлую задницу, поскреб лапой за ухом и
сказал, глядя мне прямо в глаза: - А за то, что он меня искалечил.
Я внимательно осмотрел Рудольфа с головы до кончика хвоста и не отметил
в его фигуре ни одного изъяна, кроме нормального обжорского ожирения.
- Чего ты треплешься? Где он тебя искалечил? - рявкнул я на него.
- Не "где", а "как", - невозмутимо поправил меня Рудольф. - Он
искалечил меня не физически, а нравственно.
- Что-о-о?!.
- Нравственно, - повторил Рудольф. - В течении четырех лет я был
единственным поверенным и свидетелем его подлостей, его воровства, его
жульничества, предательств, обманов... Но я понимал - он живет в той среде,
в тех условиях, где иначе не выжить. Это одна из граней его профессии. Так
сказать, сегодняшняя норма нашей жизни. И вот это "мое понимание" постепенно
стало приводить меня к мысли, что ни в подлости, ни в воровстве, ни в
предательстве - нет ничего особенного. Все остальные, кто этого не делают -
нищие, слабоумные существа, не имеющие права на существование. То есть,
постепенно я стал оправдывать его во всех его мерзостях, с легкостью находя
им естественное и логическое обоснование...
Мамочки! Я слушал и только диву давался. Кто бы мог подумать, что этот
сонный, разожравшийся Котяра, который ради куска осетрины или какого-то там
сраного заграничного паштета напрочь забыл о счастье Обладания Кошкой, о
вкусе Победы над другим Котом; живущий без любви и без привязанностей, -
вдруг начнет говорить такое! Да еще таким языком... Я просто обалдел!
- Ты меня слушаешь? - спросил он.
- Да, да... Конечно, - ошарашенно пробормотал я.
- Я стал мыслить его убеждениями, его принципами, - продолжил Рудольф.
- Нет, я не повторял все то, что делал Он, - для этого я слишком изолирован
от реальной жизни, но в том, что Он совершал, я уже не видел ничего дурного.
И это было самое ужасное! Где-то, в глубине сознания, я ощущал, что
нравственно я падаю все ниже и ниже...
- Но осетрина, паштет, сливки... Да? - не удержался я.
- Да. В значительной степени, - честно признался Рудольф. - Но,
повторяю, с некоторых пор я начал ощущать некое уродство и своего, и Его
бытия...
- А хули толку? - снова прервал я его и с нежностью вспомнил своего
приятеля - бездомного и безхвостого Кота-Бродягу. - Ты что-нибудь сделал,
чтобы помешать Ему и самому не стать окончательным говнюком?
тебя не надышится, Рудик...
- Плевал я на него. Он это все обязан делать.
- За что?! - я чуть не завопил от возмущения и почувствовал, что еще
минута, и я разделаю этого жирного, пушистого, наглого Рудольфа, как Бог
черепаху!Просто разберу его на составные части!.. - За что?! За то, что ты
жрешь, пьешь, спишь и серешь за его счет! За то, что ты сутками жопу от его
кушетки не отрываешь? За то, что он по первому твоему вонючему "Мяа-а-а!"
бежит выяснять - что тебе нужно? За то, что он тебя за границу возит, в то
время, когда миллионы Котов и мечтать об этом не могут... За что он все это
тебе обязан, блядь ты толсторожая?!
У меня сама собой поднялась шерсть на загривке, прижались уши, мелко
забарабанил хвост и непроизвольно обнажились клыки.
Но Рудольф, надо отдать ему должное, не испугался. Напротив, очень
спокойно, я бы даже сказал, благодушно переспросил меня:
- 3а что? - он сел на свою пухлую задницу, поскреб лапой за ухом и
сказал, глядя мне прямо в глаза: - А за то, что он меня искалечил.
Я внимательно осмотрел Рудольфа с головы до кончика хвоста и не отметил
в его фигуре ни одного изъяна, кроме нормального обжорского ожирения.
- Чего ты треплешься? Где он тебя искалечил? - рявкнул я на него.
- Не "где", а "как", - невозмутимо поправил меня Рудольф. - Он
искалечил меня не физически, а нравственно.
- Что-о-о?!.
- Нравственно, - повторил Рудольф. - В течении четырех лет я был
единственным поверенным и свидетелем его подлостей, его воровства, его
жульничества, предательств, обманов... Но я понимал - он живет в той среде,
в тех условиях, где иначе не выжить. Это одна из граней его профессии. Так
сказать, сегодняшняя норма нашей жизни. И вот это "мое понимание" постепенно
стало приводить меня к мысли, что ни в подлости, ни в воровстве, ни в
предательстве - нет ничего особенного. Все остальные, кто этого не делают -
нищие, слабоумные существа, не имеющие права на существование. То есть,
постепенно я стал оправдывать его во всех его мерзостях, с легкостью находя
им естественное и логическое обоснование...
Мамочки! Я слушал и только диву давался. Кто бы мог подумать, что этот
сонный, разожравшийся Котяра, который ради куска осетрины или какого-то там
сраного заграничного паштета напрочь забыл о счастье Обладания Кошкой, о
вкусе Победы над другим Котом; живущий без любви и без привязанностей, -
вдруг начнет говорить такое! Да еще таким языком... Я просто обалдел!
- Ты меня слушаешь? - спросил он.
- Да, да... Конечно, - ошарашенно пробормотал я.
- Я стал мыслить его убеждениями, его принципами, - продолжил Рудольф.
- Нет, я не повторял все то, что делал Он, - для этого я слишком изолирован
от реальной жизни, но в том, что Он совершал, я уже не видел ничего дурного.
И это было самое ужасное! Где-то, в глубине сознания, я ощущал, что
нравственно я падаю все ниже и ниже...
- Но осетрина, паштет, сливки... Да? - не удержался я.
- Да. В значительной степени, - честно признался Рудольф. - Но,
повторяю, с некоторых пор я начал ощущать некое уродство и своего, и Его
бытия...
- А хули толку? - снова прервал я его и с нежностью вспомнил своего
приятеля - бездомного и безхвостого Кота-Бродягу. - Ты что-нибудь сделал,
чтобы помешать Ему и самому не стать окончательным говнюком?