на Манькину коечную неумелость, моему
Водиле она все-таки, как сказал бы Шура Плоткин, "классово-социально" ближе,
чем эти профессиональные балерины. Хотя Водила их тоже "поимел", по его
выражению.
На этом концерт кончился, и мы с Водилой пошли в наш ночной бар.
Народу в баре - масса! Как на антисемитском митинге у Казанского
собора. Мы с Шурой случайно оказались там. Он возил меня к ветеринарному
врачу после одной драки, когда четыре посторонних Кота хотели оккупировать
наш пустырь. Естественно, я их разметал и троим изрядо начистил рыло. А
четвертого, самого гнусного, который располосовал мне всю морду и прокусил
заднюю лапу, я честно говоря, придушил насовсем. Но Шура, слава Богу, об
этом так и не узнал. Он категорически против подобного радикализма! Как мы
тогда с этого митинга живыми ушли - ума не приложу. Держа меня на руках -
еще не отошедшего от наркоза, с только что зашитой мордой и перевязанной
задней лапой - мой Шура тут же рванулся к микрофону, чтобы заявить свою
ненависть и презрение ко всем фашиствующим антисемитам, к любому
национализму и ко всем собравшимся на этот митинг в частности. Что тут
началось!.. Почему нас там не прикончили - одному Богу известно. Даже меня
раз сто "жидом" обозвали! Ладно, черт с ними. Не о них речь. Так вот, в этом
баре пьяных было не меньше, чем на том митинге. Все столики заняты, ни одной
свободной высокой табуретки у стойки бара... Шум, гам, музыка, крики! В
одном углу - разборки на разных языках с одинаковыми жлобскими интонациями;
в другом - баварцы поют хором, стучат кружками с пивом по столам; в третьем
- счастливо визжит наша черненькая Сузи, как говорит Шура Плоткин, "в жопу
пьяная"; из четвертого угла - истерический заливистый собачий лай...
Мамочка, родная! Да ведь это Дженни! Учуяла меня, лапочка, и
надрывается. Я голову из сумки высунул, она как увидела меня, так и совсем
зашлась. Рвется с рук своей Хозяйки ко мне, та ей что-то тихо выговаривает,
а напротив них сидит Человек с удивительно несимпатичным лицом, видимо, ее
Хозяин, и так злобно говорит, видимо, жене, по-немецки:
- Отнеси немедленно эту тварь в машину. Сама можешь не возвращаться.
Права была Дженни - Хам с большой буквы. Жена его встала, глаза полные
слез, поцеловала Дженни в головку и унесла ее из бара.
Бармен как увидел нас, так сразу же мигнул двум здоровым молодым парням
и глазами показал на крайний табурет у стойки. Там восседал уже хорошо
поддавший финн с бутылкой "Московской" в одной руке и со стаканом -- в
другой. Парни неторопливо подошли к финну, вежливо взяли его под руки,
приподняли, сняли с табурета, и вынесли из бара вместе с бутылкой водки и
стаканом.
- Садись! Будь гостем, - сказал моему Водиле Бармен и показал на
освободившийся табурет. - Сейчас я тебе хорошего пивка организую. Давай
своего. Я его заодно к Рудольфу определю. Там для них всего навалом. Водила
передал сумку Бармену, и тот занес меня в закулисную часть бара - небольшую
комнатку за занавеской, служившую Бармену, как я понял, и комнатой отдыха, и
кладовкой. Два стула, маленький столик, наполовину занятый небольшим
элегантным компьютером (несбыточная мечта Шуры Плоткина), самые разные
коробки, коробки, коробки с самыми разными бутылками, бутылками,
бутылками... Два больших холодильника, внутренний телефон без диск
Водиле она все-таки, как сказал бы Шура Плоткин, "классово-социально" ближе,
чем эти профессиональные балерины. Хотя Водила их тоже "поимел", по его
выражению.
На этом концерт кончился, и мы с Водилой пошли в наш ночной бар.
Народу в баре - масса! Как на антисемитском митинге у Казанского
собора. Мы с Шурой случайно оказались там. Он возил меня к ветеринарному
врачу после одной драки, когда четыре посторонних Кота хотели оккупировать
наш пустырь. Естественно, я их разметал и троим изрядо начистил рыло. А
четвертого, самого гнусного, который располосовал мне всю морду и прокусил
заднюю лапу, я честно говоря, придушил насовсем. Но Шура, слава Богу, об
этом так и не узнал. Он категорически против подобного радикализма! Как мы
тогда с этого митинга живыми ушли - ума не приложу. Держа меня на руках -
еще не отошедшего от наркоза, с только что зашитой мордой и перевязанной
задней лапой - мой Шура тут же рванулся к микрофону, чтобы заявить свою
ненависть и презрение ко всем фашиствующим антисемитам, к любому
национализму и ко всем собравшимся на этот митинг в частности. Что тут
началось!.. Почему нас там не прикончили - одному Богу известно. Даже меня
раз сто "жидом" обозвали! Ладно, черт с ними. Не о них речь. Так вот, в этом
баре пьяных было не меньше, чем на том митинге. Все столики заняты, ни одной
свободной высокой табуретки у стойки бара... Шум, гам, музыка, крики! В
одном углу - разборки на разных языках с одинаковыми жлобскими интонациями;
в другом - баварцы поют хором, стучат кружками с пивом по столам; в третьем
- счастливо визжит наша черненькая Сузи, как говорит Шура Плоткин, "в жопу
пьяная"; из четвертого угла - истерический заливистый собачий лай...
Мамочка, родная! Да ведь это Дженни! Учуяла меня, лапочка, и
надрывается. Я голову из сумки высунул, она как увидела меня, так и совсем
зашлась. Рвется с рук своей Хозяйки ко мне, та ей что-то тихо выговаривает,
а напротив них сидит Человек с удивительно несимпатичным лицом, видимо, ее
Хозяин, и так злобно говорит, видимо, жене, по-немецки:
- Отнеси немедленно эту тварь в машину. Сама можешь не возвращаться.
Права была Дженни - Хам с большой буквы. Жена его встала, глаза полные
слез, поцеловала Дженни в головку и унесла ее из бара.
Бармен как увидел нас, так сразу же мигнул двум здоровым молодым парням
и глазами показал на крайний табурет у стойки. Там восседал уже хорошо
поддавший финн с бутылкой "Московской" в одной руке и со стаканом -- в
другой. Парни неторопливо подошли к финну, вежливо взяли его под руки,
приподняли, сняли с табурета, и вынесли из бара вместе с бутылкой водки и
стаканом.
- Садись! Будь гостем, - сказал моему Водиле Бармен и показал на
освободившийся табурет. - Сейчас я тебе хорошего пивка организую. Давай
своего. Я его заодно к Рудольфу определю. Там для них всего навалом. Водила
передал сумку Бармену, и тот занес меня в закулисную часть бара - небольшую
комнатку за занавеской, служившую Бармену, как я понял, и комнатой отдыха, и
кладовкой. Два стула, маленький столик, наполовину занятый небольшим
элегантным компьютером (несбыточная мечта Шуры Плоткина), самые разные
коробки, коробки, коробки с самыми разными бутылками, бутылками,
бутылками... Два больших холодильника, внутренний телефон без диск