перед нами, извиваясь
лентой по зеленевшему озимову полю. Лапка, тоже откуда-то появившаяся и
только что, вероятно, перед тем придавившая какого-нибудь зазевавшегося
зайчонка, была с окровавленным рылом и весело начала прыгать около Мосеича,
подскакивать к его руке, лизать ее.
- Вон она, тварь бесчувственная? - сказал он, показывая мне ласково на
нее. - А если теперь ладно к птице подошла, прибей ее, поколоти тут, другой
раз она все дело испортит: и вертеться станет, и бояться, тревожиться...
Человек же и подавно: без вины его наказать - не на хорошее, а больше на
худое направит - другой с отчаянности бог знает что накуролесит, как и Машка
наша теперь!
- А Марью разве наказывали? - спросил я, обрадованный, что разговор,
наконец, склонился на понятный для меня предмет.
- Н-ну! - произнес Илья Мосеич протяжно. - Рано еще вам все знать,
молоденьки вы! - прибавил он полушутливо и полунаставнически.
С небольшого пригорка, на который мы вскоре взошли, нам кинулось в
глаза довольно уже низко стоявшее солнце. Кверху оно бросало, точно стрелы,
золотые лучи, а внизу освещало сзади деревья нашей березовой рощи, которые в
весьма заметной перспективе, отделяясь одно от другого, трепетали в воздухе
своими зелеными листочками.
Илья Мосеич несколько времени стоял в умилении перед этой картиной.
- Батюшка - наше солнышко! - заговорил он, качая головой. - Всем оно
одинаково светит: и большому дереву и малому, и худой траве и хорошей, - а
господа так нет, ой, как нет! Только и любят и уважают, что богатых своих
подчиненных: они у них умные, и честные, и добрые, а спросил бы, что такое
значит богатый мужик. Наипервая бестия изо всех; потому что где мужику
взять: он и барину подай, и в казну, и в мир. А руки-то всего две - значит,
когда хочешь богатеть, - плутуй! И если теперь наш брат разбогател, разве
доброе и хорошее он творить станет, - жди того, как же, пить да жрать, да...
В священном писании именно про мужиков, должно быть, сказано, что легче
борову свиному пройти в игольные уши, чем богатому в царство небесное,
потому что он, аки сатана, со всеми смертными грехами путами спутан.
Сказав это, Илья вдруг остановился. Мы были почти у самого тына нашего
сада.
- Вы ступайте дорогой, а я вот туда посекретней проберусь, а то
папенька, пожалуй, увидит. "В эдакое, - скажет, - время, бестия, за грибами
ходишь".
Проговоря это, он юркнул в нарочно и, вероятно, издавна уже сделанную
лазейку, глухо-глухо заросшую всякого рода зеленью, а потом стал пробираться
по самой темной аллее, нагибаясь и прячась за деревья.
"Что это папенька, зачем бранит Илью, - он такой славный", - подумал я,
обходя сад кругом.
В воротах усадьбы я увидел, что со двора съезжал исправник в легоньком
тарантасе, на тройке с расписной дугой, с колокольцами и бубенцами, с
ухарски развязанными на троках пристяжными, которые своими обозленными
мордами только что не хватали земли. Я оробел и поклонился ему.
- Прощайте, душенька! - проговорил он, делая мне рукой.
Сидевший рядом с ним письмоводитель тоже слегка приподнял фуражку и
поклонился, но только не глядя на меня. Вслед за тарантасом ехал на
крестьянской лошади и в навозной телеге Спиридон Кутузов, еле-еле
примостившийся на кое-как сделанной в передке беседочке, на которой, заняв
гораздо большее пространство, п
лентой по зеленевшему озимову полю. Лапка, тоже откуда-то появившаяся и
только что, вероятно, перед тем придавившая какого-нибудь зазевавшегося
зайчонка, была с окровавленным рылом и весело начала прыгать около Мосеича,
подскакивать к его руке, лизать ее.
- Вон она, тварь бесчувственная? - сказал он, показывая мне ласково на
нее. - А если теперь ладно к птице подошла, прибей ее, поколоти тут, другой
раз она все дело испортит: и вертеться станет, и бояться, тревожиться...
Человек же и подавно: без вины его наказать - не на хорошее, а больше на
худое направит - другой с отчаянности бог знает что накуролесит, как и Машка
наша теперь!
- А Марью разве наказывали? - спросил я, обрадованный, что разговор,
наконец, склонился на понятный для меня предмет.
- Н-ну! - произнес Илья Мосеич протяжно. - Рано еще вам все знать,
молоденьки вы! - прибавил он полушутливо и полунаставнически.
С небольшого пригорка, на который мы вскоре взошли, нам кинулось в
глаза довольно уже низко стоявшее солнце. Кверху оно бросало, точно стрелы,
золотые лучи, а внизу освещало сзади деревья нашей березовой рощи, которые в
весьма заметной перспективе, отделяясь одно от другого, трепетали в воздухе
своими зелеными листочками.
Илья Мосеич несколько времени стоял в умилении перед этой картиной.
- Батюшка - наше солнышко! - заговорил он, качая головой. - Всем оно
одинаково светит: и большому дереву и малому, и худой траве и хорошей, - а
господа так нет, ой, как нет! Только и любят и уважают, что богатых своих
подчиненных: они у них умные, и честные, и добрые, а спросил бы, что такое
значит богатый мужик. Наипервая бестия изо всех; потому что где мужику
взять: он и барину подай, и в казну, и в мир. А руки-то всего две - значит,
когда хочешь богатеть, - плутуй! И если теперь наш брат разбогател, разве
доброе и хорошее он творить станет, - жди того, как же, пить да жрать, да...
В священном писании именно про мужиков, должно быть, сказано, что легче
борову свиному пройти в игольные уши, чем богатому в царство небесное,
потому что он, аки сатана, со всеми смертными грехами путами спутан.
Сказав это, Илья вдруг остановился. Мы были почти у самого тына нашего
сада.
- Вы ступайте дорогой, а я вот туда посекретней проберусь, а то
папенька, пожалуй, увидит. "В эдакое, - скажет, - время, бестия, за грибами
ходишь".
Проговоря это, он юркнул в нарочно и, вероятно, издавна уже сделанную
лазейку, глухо-глухо заросшую всякого рода зеленью, а потом стал пробираться
по самой темной аллее, нагибаясь и прячась за деревья.
"Что это папенька, зачем бранит Илью, - он такой славный", - подумал я,
обходя сад кругом.
В воротах усадьбы я увидел, что со двора съезжал исправник в легоньком
тарантасе, на тройке с расписной дугой, с колокольцами и бубенцами, с
ухарски развязанными на троках пристяжными, которые своими обозленными
мордами только что не хватали земли. Я оробел и поклонился ему.
- Прощайте, душенька! - проговорил он, делая мне рукой.
Сидевший рядом с ним письмоводитель тоже слегка приподнял фуражку и
поклонился, но только не глядя на меня. Вслед за тарантасом ехал на
крестьянской лошади и в навозной телеге Спиридон Кутузов, еле-еле
примостившийся на кое-как сделанной в передке беседочке, на которой, заняв
гораздо большее пространство, п