мать и чужая про живого ребенка говорят: "Это мой ребенок". Царь
Соломон берет сейчас свой меч: "Хорошо, - говорит, - коли так, я разрублю
вам его надвое..." Мать-то настоящая сейчас и откликнулась. "Ай нет, нет! -
говорит. - Это ее ребенок." - "Нет, - говорит ей царь Соломон, - он твой: ты
его жизнь пощадила..." Ей сейчас отдает младенца, а другую велел посадить в
острог и на поселенье... Ну, так ведь тоже не все господа цари Соломоны! -
заключил вдруг старик и внушительно качнул мне головой.
Попавшийся на пути нам сосняк переменил течение его мыслей.
- Забежать тут надо, отварушечек для папеньки к ужину набрать! -
проговорил он и скрылся от меня.
Я пошел по закраине леса. Мосеич пропал надолго: он забрался, вероятно,
в самую глушь; каждая благушка, каждая спорхнувшая птичка обыкновенно
занимали его внимание. Я начал, наконец, аукаться и выкликать его и только
уж через полчаса сошелся с ним на небольшой открытой поляне. У него была
почти полна корзинка грибов, а я всего нашел три или четыре гриба.
- Только-то? Мало же, - сказал он, кидая их с пренебрежением в свое
лукошко, - кабы вы не барчик были, а дворовой мальчишка, вас бы за это
наказали... и больно... да еще сказали бы, что вы где-нибудь в поле, под
кустом, припрягали для батьки и матки.
Я слушал его, далеко еще не понимая, сколь ядовито он для меня говорил.
- Господа говорят, - продолжал Мосеич более уже серьезным тоном (он
вообще любил со мной поговорить и нисколько уж не церемонился), - говорят,
что мы другого рода - Хамова, а они - от Авеля. Это так, положим! Но ведь
иногда и комар лишает жизни льва - все приставать к нему будет, над ухом
звенеть, а убить-то тот ею не может!.. Мал очень... увертывается... лев
терпел-терпел и, наконец, сам себя от гнева загрыз; и это не то, что выдумка
какая, а настоящее было.
- Это басня, - возразил было я.
- Нет, настоящее! - повторил настойчиво Мосеич. - В Абаховском приходе
теперь жил помещик по фамилии Хитрецов, еще маненько и сродственник вашему
дедушке. Как вот в сказках сказывается о могучем Змее-Горыниче или вепре
диком, так и он, пожалуй, был, а после того попался же из-за нашего брата...
На последних словах у Ильи заметно появилась в лице какая-то
насмешливая радость; я же, с своей стороны, окончательно переставал
понимать, что такое и к чему он все это говорит.
- Или теперича, господи ты боже мой! - продолжал он, пожимая уж плечами
и пришедши, видимо, в экстаз своего мышления. - Иностранцы вон к нам разные,
венгерцы ходят с духами и лекарствами. "Русска, - говорит, - человек глуп,
не может ничего делать". - "Как, - говорю, - постой, брат мусью", - и сейчас
нарвал самых простых цветиков и поднес ему к носу. "На-ка, говорю, сделай
мне такие духи; а как ты-то носишь, так и я сделаю; да не хочу, потому что и
землю и хлеб имею, а ты к нам с голоду пришел: мы к вам не ходим, как
незачем".
Мосеич, при всем своем несколько мизантропическом взгляде на вещи, был
постоянно большой патриот.
Мне между тем хотелось уж чаю. Я сказал ему о том.
- Пойдемте! - отвечал он мне несколько насмешливо. - Баре-то,
подумаешь, - начал он после короткого молчания, - поутру чай пьют, кофей,
обедают... потом опять чай, ужинают; а мы-то, грешные, едим когда попало и
что ни попало.
Дорога, ведущая обратно в усадьбу, открылась
Соломон берет сейчас свой меч: "Хорошо, - говорит, - коли так, я разрублю
вам его надвое..." Мать-то настоящая сейчас и откликнулась. "Ай нет, нет! -
говорит. - Это ее ребенок." - "Нет, - говорит ей царь Соломон, - он твой: ты
его жизнь пощадила..." Ей сейчас отдает младенца, а другую велел посадить в
острог и на поселенье... Ну, так ведь тоже не все господа цари Соломоны! -
заключил вдруг старик и внушительно качнул мне головой.
Попавшийся на пути нам сосняк переменил течение его мыслей.
- Забежать тут надо, отварушечек для папеньки к ужину набрать! -
проговорил он и скрылся от меня.
Я пошел по закраине леса. Мосеич пропал надолго: он забрался, вероятно,
в самую глушь; каждая благушка, каждая спорхнувшая птичка обыкновенно
занимали его внимание. Я начал, наконец, аукаться и выкликать его и только
уж через полчаса сошелся с ним на небольшой открытой поляне. У него была
почти полна корзинка грибов, а я всего нашел три или четыре гриба.
- Только-то? Мало же, - сказал он, кидая их с пренебрежением в свое
лукошко, - кабы вы не барчик были, а дворовой мальчишка, вас бы за это
наказали... и больно... да еще сказали бы, что вы где-нибудь в поле, под
кустом, припрягали для батьки и матки.
Я слушал его, далеко еще не понимая, сколь ядовито он для меня говорил.
- Господа говорят, - продолжал Мосеич более уже серьезным тоном (он
вообще любил со мной поговорить и нисколько уж не церемонился), - говорят,
что мы другого рода - Хамова, а они - от Авеля. Это так, положим! Но ведь
иногда и комар лишает жизни льва - все приставать к нему будет, над ухом
звенеть, а убить-то тот ею не может!.. Мал очень... увертывается... лев
терпел-терпел и, наконец, сам себя от гнева загрыз; и это не то, что выдумка
какая, а настоящее было.
- Это басня, - возразил было я.
- Нет, настоящее! - повторил настойчиво Мосеич. - В Абаховском приходе
теперь жил помещик по фамилии Хитрецов, еще маненько и сродственник вашему
дедушке. Как вот в сказках сказывается о могучем Змее-Горыниче или вепре
диком, так и он, пожалуй, был, а после того попался же из-за нашего брата...
На последних словах у Ильи заметно появилась в лице какая-то
насмешливая радость; я же, с своей стороны, окончательно переставал
понимать, что такое и к чему он все это говорит.
- Или теперича, господи ты боже мой! - продолжал он, пожимая уж плечами
и пришедши, видимо, в экстаз своего мышления. - Иностранцы вон к нам разные,
венгерцы ходят с духами и лекарствами. "Русска, - говорит, - человек глуп,
не может ничего делать". - "Как, - говорю, - постой, брат мусью", - и сейчас
нарвал самых простых цветиков и поднес ему к носу. "На-ка, говорю, сделай
мне такие духи; а как ты-то носишь, так и я сделаю; да не хочу, потому что и
землю и хлеб имею, а ты к нам с голоду пришел: мы к вам не ходим, как
незачем".
Мосеич, при всем своем несколько мизантропическом взгляде на вещи, был
постоянно большой патриот.
Мне между тем хотелось уж чаю. Я сказал ему о том.
- Пойдемте! - отвечал он мне несколько насмешливо. - Баре-то,
подумаешь, - начал он после короткого молчания, - поутру чай пьют, кофей,
обедают... потом опять чай, ужинают; а мы-то, грешные, едим когда попало и
что ни попало.
Дорога, ведущая обратно в усадьбу, открылась