омещался также и сотский, оборотясь лицом к
заду. В самой телеге сидели, и вряд ли не привязанные к ней, Марья,
покрытая, как повитая невеста, с головы до ног в какую-то крашенину, и
Тимофей, тоже с потупленной вниз головой и в нахлобученной почти на самые
глаза шапке. В усадьбе было совершенно пусто, и только перед растворенной уж
кухней Гришка огромным топором рубил дрова, закусив язык на правую сторону и
каждый раз прикряхтывая, видимо, желая тем показать, что он мастер и молодец
на это дело. Я прошел через заднее крыльцо в дом и застал там страшную
сцену: отец, с пеной у рта, ходил по комнате.
- Меня обмануть? Меня?.. Меня? - кричал он, закидывая голову назад и
как бы вопрошая самый воздух.
Матушка, сидевшая тут же в гостиной и при всех его вспышках всегда
старавшаяся сохранить присутствие духа, на этот раз едва владела собой.
- Я удивляюсь, как ты этого не знал... я давно это знала, - проговорила
было она.
- А, ты знала! Ты знала! - вскричал отец, подбегая уж к ней. - Отчего ж
ты мне не сказала? Отчего? - прибавил он, отступая от нее на несколько шагов
и выпрямляясь, точно готовый сейчас же произнести ей смертный приговор. - А,
ты госпожа, помещица здешняя! Ты все можешь знать и все располагать; а я
нищий... голыш, приведенный сюда так... Христа ради? Врете! Я господин всем
вам: и тебе и твоей челяди!
Матушка пожала плечами, и на глазах ее навернулись слезы: это
оскорбление было самое горькое и обидное для нее.
- Из чего ты беснуешься, я понять не могу, - сказала она.
- Ты не понимаешь - да! Не понимаешь, что я, может, и двух его первых
сношенок погубил... и этих несчастных наказывал; всегда держал его руку...
на эшафот их теперь возвел... Какими молитвами отмолить мне у бога эти мои
прегрешения?.. Какими?..
- Но ведь ты сам говоришь, что не знал этого.
- Что же, я и теперь не знаю!.. Я сам, своими глазами, видел ее
показания... он ей проходу не давал - все адресовался, а что она "нет", так
бил ее и сына. Мне и идти теперь благодарить его: благодарю, батюшка Михайло
Евплыч, покорно, что вы развратили всю вашу семью и мне случай в том
поспособствовать вам дали.
- Его и без тебя уж бог покарал, потом накажут и по закону, по суду! -
заметила кротко матушка.
- А, да! По закону, по суду, - вот что! - воскликнул старик с
ожесточенным смехом. - А ты слышала, что исправник говорил? Слышала? Есть у
тебя уши? Так нет же! Врете, я его накажу! Я!.. Кирьяна мне!.. Кирьяна...
Последние слова он едва уже выговаривал.
Припадок гнева в этот раз так был силен в нем, что даже матушка встала
и ушла от него.
- Пошлите к барину Кирьяна, - сказала она, проходя девичью и сколько
только могла спокойно, горничным девушкам.
Те побежали.
Я, все время тихонько сидевший в зале, плача и обмирая от страха,
решительно не знал, что мне с собой делать.
- Кирьяна... Кирьяна! - продолжал между тем шептать отец, скрежеща
зубами и сжимая кулаки.
Через несколько минут Кирьян, позеленевший от страха, стоял перед ним.
Отец так и впился в него глазами.
- Возьми сейчас, - заговорил он прерывающимся голосом, - этого
Евплова... стащи его за волосы с печи... кинь его в телегу и вези за
исправником... скажи, чтоб его на поселенье взял... Не надобно мне его...
Писать я теперь не могу, после все напишу... после...
заду. В самой телеге сидели, и вряд ли не привязанные к ней, Марья,
покрытая, как повитая невеста, с головы до ног в какую-то крашенину, и
Тимофей, тоже с потупленной вниз головой и в нахлобученной почти на самые
глаза шапке. В усадьбе было совершенно пусто, и только перед растворенной уж
кухней Гришка огромным топором рубил дрова, закусив язык на правую сторону и
каждый раз прикряхтывая, видимо, желая тем показать, что он мастер и молодец
на это дело. Я прошел через заднее крыльцо в дом и застал там страшную
сцену: отец, с пеной у рта, ходил по комнате.
- Меня обмануть? Меня?.. Меня? - кричал он, закидывая голову назад и
как бы вопрошая самый воздух.
Матушка, сидевшая тут же в гостиной и при всех его вспышках всегда
старавшаяся сохранить присутствие духа, на этот раз едва владела собой.
- Я удивляюсь, как ты этого не знал... я давно это знала, - проговорила
было она.
- А, ты знала! Ты знала! - вскричал отец, подбегая уж к ней. - Отчего ж
ты мне не сказала? Отчего? - прибавил он, отступая от нее на несколько шагов
и выпрямляясь, точно готовый сейчас же произнести ей смертный приговор. - А,
ты госпожа, помещица здешняя! Ты все можешь знать и все располагать; а я
нищий... голыш, приведенный сюда так... Христа ради? Врете! Я господин всем
вам: и тебе и твоей челяди!
Матушка пожала плечами, и на глазах ее навернулись слезы: это
оскорбление было самое горькое и обидное для нее.
- Из чего ты беснуешься, я понять не могу, - сказала она.
- Ты не понимаешь - да! Не понимаешь, что я, может, и двух его первых
сношенок погубил... и этих несчастных наказывал; всегда держал его руку...
на эшафот их теперь возвел... Какими молитвами отмолить мне у бога эти мои
прегрешения?.. Какими?..
- Но ведь ты сам говоришь, что не знал этого.
- Что же, я и теперь не знаю!.. Я сам, своими глазами, видел ее
показания... он ей проходу не давал - все адресовался, а что она "нет", так
бил ее и сына. Мне и идти теперь благодарить его: благодарю, батюшка Михайло
Евплыч, покорно, что вы развратили всю вашу семью и мне случай в том
поспособствовать вам дали.
- Его и без тебя уж бог покарал, потом накажут и по закону, по суду! -
заметила кротко матушка.
- А, да! По закону, по суду, - вот что! - воскликнул старик с
ожесточенным смехом. - А ты слышала, что исправник говорил? Слышала? Есть у
тебя уши? Так нет же! Врете, я его накажу! Я!.. Кирьяна мне!.. Кирьяна...
Последние слова он едва уже выговаривал.
Припадок гнева в этот раз так был силен в нем, что даже матушка встала
и ушла от него.
- Пошлите к барину Кирьяна, - сказала она, проходя девичью и сколько
только могла спокойно, горничным девушкам.
Те побежали.
Я, все время тихонько сидевший в зале, плача и обмирая от страха,
решительно не знал, что мне с собой делать.
- Кирьяна... Кирьяна! - продолжал между тем шептать отец, скрежеща
зубами и сжимая кулаки.
Через несколько минут Кирьян, позеленевший от страха, стоял перед ним.
Отец так и впился в него глазами.
- Возьми сейчас, - заговорил он прерывающимся голосом, - этого
Евплова... стащи его за волосы с печи... кинь его в телегу и вези за
исправником... скажи, чтоб его на поселенье взял... Не надобно мне его...
Писать я теперь не могу, после все напишу... после...