ришка.
- Далече, в место хорошее, - сказал Илья и скрылся за одной из куртин.
V
Начинало темнеть, когда я в нынешнем году подъезжал к Фомкину. Рядом со
мной в коляске сидел приказчик мой Семен, ужасно конфузясь, ежась,
отодвигаясь от меня и боясь, кажется, прикоснуться одной точкой своего
кафтана ко мне. Измученные извозчичьи лошади легонькой рысцой тащили нас в
гору.
Я оглядывал окрестность; все было очень знакомо: при въезде в село
покачнувшаяся на сторону и точно от сотворения мира тут стоявшая толчея, а
подальше небольшая площадь, на которой собирался по праздникам народ; в
стороне от нее дом священника, несколько побольше и покрасивей других, на
погосте деревянные кресты и единственный каменный памятник на могиле моего
деда и, наконец, сама белая церковь. С какой-то болью врывались мне в сердце
воспоминания: мы... мне лет восемнадцать... у прихода... день такой,
кажется, восхитительный; толпа народа кипит перед храмовыми воротами. Она
тоже в церкви... это можно догадаться по уродливому экипажу и по тройке
вятских лошадок, стоявших у дома отца диакона. Я иду в церковь. Сердце мое
так и рванулось от правого клироса, около которого я стал, к левому;
накуренный ладан кажется мне величайшим благовонием, иконостас великолепным,
а она, в белом платье и белой шляпке, превыше всех красот земных. Но между
тем что было во всем этом: и в ней и в самом народе?.. Ничего, кроме моей
молодости!.. Хоть бы один день, один час того счастья, с которым изживались
прежде целые недели, месяцы, и за это возьмите все, что впереди, где только
и мелькают, как фурии, ниспосланные вас терзать, недуги тела, труды и скорби
наболевшей души вашей и целое море житейских нужд и забот.
- А что, - обратился я к Семену, - будет у нас в Фомкине по пяти
десятин на душу?
- Будет, кажись! После одного снохача теперь земли-с пустой стоит тягол
на пять.
- Какого это снохача? - спросил я, смутно припоминая все, что сейчас
рассказал.
- Крестьянин ваш бывший, - отвечал Семен, - папенька ваш тогда
разгневался на него и продал его. Всего за десять рублей ассигнациями и
уступил-с.
- За десять?
- Да-с, - отвечал Семен и потом с обычной своей скромностью слегка
польстил мне: - Ведь не так, как вы-с: покойник, бывало, рассердится, так
точно рассудку лишался, а после все у них отойдет это.
- Отойдет?
- Все-с! И чем уж они тут человека ублажить не желают: тогда за Михайла
Евплова-то сноху и сына при мне-с... мальчиком я ездил с ним... давали
исправнику тысячу рублев, чтобы их ослободить от поселенья. Ну, да тот тоже
не взялся. "Я губернатору уж, - говорит, - описал о том".
- А Михайло Евплов кому был продан? - полюбопытствовал я.
- Да так тут, в Зеленцине, был дворянинишко самый бедный; почесть, что
ни самому, ни прислуге есть было нечего: Михайла Евплова стал уж в пастухи
отдавать... в семьдесят-то лет за телятами бегать... Папенька ваш жалел
тогда старика. "Откуплю, - говорит, - его назад: хоть пятисот рублей на то
не пожалею" - ну, да тот помер тоже невдолге.
- А за что отец так рассердился на него? - спросил я.
Семен несколько смешался.
- Глупости разные у себя в семействе заводил-с... - отвечал он с
расстановкой. - Младшая-то сношенка попалась женщина честная, не захотела
того.
- Далече, в место хорошее, - сказал Илья и скрылся за одной из куртин.
V
Начинало темнеть, когда я в нынешнем году подъезжал к Фомкину. Рядом со
мной в коляске сидел приказчик мой Семен, ужасно конфузясь, ежась,
отодвигаясь от меня и боясь, кажется, прикоснуться одной точкой своего
кафтана ко мне. Измученные извозчичьи лошади легонькой рысцой тащили нас в
гору.
Я оглядывал окрестность; все было очень знакомо: при въезде в село
покачнувшаяся на сторону и точно от сотворения мира тут стоявшая толчея, а
подальше небольшая площадь, на которой собирался по праздникам народ; в
стороне от нее дом священника, несколько побольше и покрасивей других, на
погосте деревянные кресты и единственный каменный памятник на могиле моего
деда и, наконец, сама белая церковь. С какой-то болью врывались мне в сердце
воспоминания: мы... мне лет восемнадцать... у прихода... день такой,
кажется, восхитительный; толпа народа кипит перед храмовыми воротами. Она
тоже в церкви... это можно догадаться по уродливому экипажу и по тройке
вятских лошадок, стоявших у дома отца диакона. Я иду в церковь. Сердце мое
так и рванулось от правого клироса, около которого я стал, к левому;
накуренный ладан кажется мне величайшим благовонием, иконостас великолепным,
а она, в белом платье и белой шляпке, превыше всех красот земных. Но между
тем что было во всем этом: и в ней и в самом народе?.. Ничего, кроме моей
молодости!.. Хоть бы один день, один час того счастья, с которым изживались
прежде целые недели, месяцы, и за это возьмите все, что впереди, где только
и мелькают, как фурии, ниспосланные вас терзать, недуги тела, труды и скорби
наболевшей души вашей и целое море житейских нужд и забот.
- А что, - обратился я к Семену, - будет у нас в Фомкине по пяти
десятин на душу?
- Будет, кажись! После одного снохача теперь земли-с пустой стоит тягол
на пять.
- Какого это снохача? - спросил я, смутно припоминая все, что сейчас
рассказал.
- Крестьянин ваш бывший, - отвечал Семен, - папенька ваш тогда
разгневался на него и продал его. Всего за десять рублей ассигнациями и
уступил-с.
- За десять?
- Да-с, - отвечал Семен и потом с обычной своей скромностью слегка
польстил мне: - Ведь не так, как вы-с: покойник, бывало, рассердится, так
точно рассудку лишался, а после все у них отойдет это.
- Отойдет?
- Все-с! И чем уж они тут человека ублажить не желают: тогда за Михайла
Евплова-то сноху и сына при мне-с... мальчиком я ездил с ним... давали
исправнику тысячу рублев, чтобы их ослободить от поселенья. Ну, да тот тоже
не взялся. "Я губернатору уж, - говорит, - описал о том".
- А Михайло Евплов кому был продан? - полюбопытствовал я.
- Да так тут, в Зеленцине, был дворянинишко самый бедный; почесть, что
ни самому, ни прислуге есть было нечего: Михайла Евплова стал уж в пастухи
отдавать... в семьдесят-то лет за телятами бегать... Папенька ваш жалел
тогда старика. "Откуплю, - говорит, - его назад: хоть пятисот рублей на то
не пожалею" - ну, да тот помер тоже невдолге.
- А за что отец так рассердился на него? - спросил я.
Семен несколько смешался.
- Глупости разные у себя в семействе заводил-с... - отвечал он с
расстановкой. - Младшая-то сношенка попалась женщина честная, не захотела
того.