чтобы она не беспокоилась. Теперь он шел за грибами, и тоже больше для
господского продовольствия. Я стал просить его взять меня с собой. Илья
Мосеич насмешливо посмотрел на меня.
- Что в лесу хорошего взять?.. Пенья, коренья надо перелезать,
нагибаться... Господа любят только грибки кушать за столом, - проговорил он
с ядовитою улыбкою.
Я, однако, продолжал проситься и почти насильно пошел за ним. Лапка
тоже побежала за нами.
Илья Мосеич мог быть назван бесценным человеком для отца и матери:
кроме уж поставления рыбы и дичи к столу, он овладевал для них и другими
благами природы. Наш огромный сад, который давал до пяти тысяч огурцов, до
ста арбузов, до ста дынь, ягод разных на несколько пудов варенья, был
решительно его трудами создан и поддерживаем. Мало того, он получал еще за
него гоненье, особенно когда весной поупросит или понастращает и заставит
дворовых женщин полоть несколько гряд.
- Ты, старая кочерга, все в свое заведение у меня народ отводишь! -
закричит, бывало, на него отец.
Илья Мосеич обыкновенно в этом случае и не оправдывался, а махнет
только рукой и уйдет там у себя за какой-нибудь куст или засядет в грядку.
В торжественные дни, когда Илья Мосеич призывался быть лакеем и когда
вместо заскорбленной хламиды надевал свой более новый вердепомовый{540}
сюртук, сшитый еще по той моде, когда наши входили в Париж{540}, он с
особенною важностию, как будто бы это была его собственность, подавал,
во-первых, ерофеич, настаиваемый травами его произрастения, потом квас,
который всегда заваривал он, а не поваренок, и, наконец, соленье и особенно
зелень. Весьма часто, уставляя закуску, он вдруг, сколько бы тут ни было
гостей, указывая на редиску, замечал с внушительною миной: "Двадцать пятого
апреля снята!"
При таком, по-видимому, страстном усердии к господам Илья Мосеич в то
же время не любил их и нисколько уж не уважал, считая себя безусловно умнее
их, даже образованнее, так как они хоть и грамоте поучены, но читают в
книгах все пустяки, а он читал все книги умные, как, например: о лечении
домашних животных купоросом, об уходе за пчелами, о разведении свекловицы.
Вступая в разговор с каким-нибудь барином или священником, он никогда почти
не говорил прямо, а по большей части рассказывал при этом случае
какой-нибудь анекдот или давно случившееся происшествие, из которого уже и
выводил, что было ему нужно. Своего брата он тоже больше презирал и не чужд
был посудить о нем, и тоже больше все притчей.
- Фомкино у нас выгорело, - говорил я, едва поспевая за ним идти.
- Д-да, Фомкино выгорело, Бычиха горела, Климцово... Солдатово... и
много и долго еще будут гореть русские деревеньки, - произнес Илья Мосеич
каким-то пророческим тоном.
После того мы все поле прошли с ним молча.
- Прежде народ лучше был... умнее... мудрецов много было!.. - заговорил
он, снова обращая ко мне свое вопросительное лицо.
- Какие же? - сказал я.
- Да вот был царь Соломон, - отвечал он, как бы открывая мне новую
Америку, - раз приходят к нему две женщины, две бабы дуры! (Мосеич, не
совсем счастливый в семейной жизни и более преданный любви к природе,
постоянно отзывался о женщинах с не совсем выгодной для них стороны). Одна
из них, по нечаянности, ребенка своего ночью и заспала, а как дело пришло к
утру, -
господского продовольствия. Я стал просить его взять меня с собой. Илья
Мосеич насмешливо посмотрел на меня.
- Что в лесу хорошего взять?.. Пенья, коренья надо перелезать,
нагибаться... Господа любят только грибки кушать за столом, - проговорил он
с ядовитою улыбкою.
Я, однако, продолжал проситься и почти насильно пошел за ним. Лапка
тоже побежала за нами.
Илья Мосеич мог быть назван бесценным человеком для отца и матери:
кроме уж поставления рыбы и дичи к столу, он овладевал для них и другими
благами природы. Наш огромный сад, который давал до пяти тысяч огурцов, до
ста арбузов, до ста дынь, ягод разных на несколько пудов варенья, был
решительно его трудами создан и поддерживаем. Мало того, он получал еще за
него гоненье, особенно когда весной поупросит или понастращает и заставит
дворовых женщин полоть несколько гряд.
- Ты, старая кочерга, все в свое заведение у меня народ отводишь! -
закричит, бывало, на него отец.
Илья Мосеич обыкновенно в этом случае и не оправдывался, а махнет
только рукой и уйдет там у себя за какой-нибудь куст или засядет в грядку.
В торжественные дни, когда Илья Мосеич призывался быть лакеем и когда
вместо заскорбленной хламиды надевал свой более новый вердепомовый{540}
сюртук, сшитый еще по той моде, когда наши входили в Париж{540}, он с
особенною важностию, как будто бы это была его собственность, подавал,
во-первых, ерофеич, настаиваемый травами его произрастения, потом квас,
который всегда заваривал он, а не поваренок, и, наконец, соленье и особенно
зелень. Весьма часто, уставляя закуску, он вдруг, сколько бы тут ни было
гостей, указывая на редиску, замечал с внушительною миной: "Двадцать пятого
апреля снята!"
При таком, по-видимому, страстном усердии к господам Илья Мосеич в то
же время не любил их и нисколько уж не уважал, считая себя безусловно умнее
их, даже образованнее, так как они хоть и грамоте поучены, но читают в
книгах все пустяки, а он читал все книги умные, как, например: о лечении
домашних животных купоросом, об уходе за пчелами, о разведении свекловицы.
Вступая в разговор с каким-нибудь барином или священником, он никогда почти
не говорил прямо, а по большей части рассказывал при этом случае
какой-нибудь анекдот или давно случившееся происшествие, из которого уже и
выводил, что было ему нужно. Своего брата он тоже больше презирал и не чужд
был посудить о нем, и тоже больше все притчей.
- Фомкино у нас выгорело, - говорил я, едва поспевая за ним идти.
- Д-да, Фомкино выгорело, Бычиха горела, Климцово... Солдатово... и
много и долго еще будут гореть русские деревеньки, - произнес Илья Мосеич
каким-то пророческим тоном.
После того мы все поле прошли с ним молча.
- Прежде народ лучше был... умнее... мудрецов много было!.. - заговорил
он, снова обращая ко мне свое вопросительное лицо.
- Какие же? - сказал я.
- Да вот был царь Соломон, - отвечал он, как бы открывая мне новую
Америку, - раз приходят к нему две женщины, две бабы дуры! (Мосеич, не
совсем счастливый в семейной жизни и более преданный любви к природе,
постоянно отзывался о женщинах с не совсем выгодной для них стороны). Одна
из них, по нечаянности, ребенка своего ночью и заспала, а как дело пришло к
утру, -