тремляя
на отца насмешливый взгляд. - У нас вор и разбойник запирайся только -
всегда прав будет! - прибавил он и глотнул, как устрицу, огромную галушку.
- Уездный суд еще на нас представление делал, - заметил по-прежнему
скромно, но с ядовитой улыбкой письмоводитель, - зачем мы поезжан под
присягой спрашивали: они, говорит, лица, к делу прикосновенные.
Отец несколько раз повернулся на стуле.
- По Кузьмищеву лучше было! - подхватил исправник и в видах, вероятно,
вящего внушения взял уж его за борт сюртука. - Есть там Николая Гаврилыча
Кабанцова мужичонки - плут и мошенник народишко... приступили они к нему, -
дай он им лесу. Тот говорит: погодите, у вас избы еще не пристоялись... они
взяли спокойнейшим манером, вынесли все свои пожитки в поле, выстроили там
себе шалашики, а деревню и запалили, как огнище.
Отец от волнения и гнева ничего не в состоянии был и говорить, а только
глядел во все глаза.
- Приезжаю я на место, - продолжал исправник, - ну и, разумеется,
сейчас же все и сознались... Николай Гаврилыч прискакал ко мне, как
сумасшедший. "Батюшка, - говорит, - пощади; ведь я лишаюсь пятидесяти душ,
все на каторгу идут". Так и покрыли разбойников - показали, что деревня от
власти божией сгорела.
- Что же, и наша женщина созналась? - спросила матушка, каждую минуту
трепетавшая за отца и желавшая на что-нибудь только да переменить разговор.
- Как же-с, совершенно во всем как есть, - отвечал ей исправник с
заметной любезностью.
- И муж с ней участвовал?
- Совершенно-с! И труту ей приготовил, и лучины нащепал, и стражем
стоял, чтобы кто не подсмотрел их деяний.
- Но что же за причина? - спросила матушка.
- Причина!.. - произнес отец и начал растирать себе грудь рукою.
Исправник пожал плечами.
- Спросим ужо об этом... порасспросим, - отвечал он.
- Сам старик, говорят, тут виноват, - пробурчал больше себе под нос
письмоводитель.
Отца точно кто кольнул.
- Как старик? - сказал он, кидая на приказного свирепый взгляд; но в
это время встали из-за стола.
Исправник расшаркался перед матушкой, поцеловал у нее руку и отправился
спать. Письмоводитель тоже пошел уснуть, но только на сеновал, где спал и
кучер ихний.
Я вышел на крыльцо и уселся на нем. Ко мне подошла наша дворовая собака
Лапка. Я обнял ее. "Лапушка, друг мой, что такое у нас делается?" - говорил
я, целуя ее в морду. Она в ответ на это лизнула мне щеку, потом вдруг,
завиляв хвостом, побежала от меня к садовой калитке, из которой выходил ее
прокормитель и воспитатель по части хождения за утками, тетеревами и
белками, наш старый садовник Илья Мосеич, в своем заскорблом от старости
сюртуке и в сапогах, изорванных по всевозможным местам и шлепавших теперь от
мокроты. Лицо Мосеич имел несколько французское - с заостренным птичьим
носом, с довольно тонкими очертаниями и с небольшими клочками висевших по
щекам бакенбард. Он только что сейчас возвратился с рыбной ловли, ради
которой, не докладывая даже господам, на собственные свои деньги нанимал у
займовских мужиков тони по четвертаку за штуку, имея в этом случае в виду,
что прорвало пятьковскую мельницу, - и действительно: в три раза было
вытащено четыре пуда щук, которые он уже своими руками выпотрошил и посолил
на погребе, а в Филиппов пост и объявит матушке, что у него рыбы есть и
на отца насмешливый взгляд. - У нас вор и разбойник запирайся только -
всегда прав будет! - прибавил он и глотнул, как устрицу, огромную галушку.
- Уездный суд еще на нас представление делал, - заметил по-прежнему
скромно, но с ядовитой улыбкой письмоводитель, - зачем мы поезжан под
присягой спрашивали: они, говорит, лица, к делу прикосновенные.
Отец несколько раз повернулся на стуле.
- По Кузьмищеву лучше было! - подхватил исправник и в видах, вероятно,
вящего внушения взял уж его за борт сюртука. - Есть там Николая Гаврилыча
Кабанцова мужичонки - плут и мошенник народишко... приступили они к нему, -
дай он им лесу. Тот говорит: погодите, у вас избы еще не пристоялись... они
взяли спокойнейшим манером, вынесли все свои пожитки в поле, выстроили там
себе шалашики, а деревню и запалили, как огнище.
Отец от волнения и гнева ничего не в состоянии был и говорить, а только
глядел во все глаза.
- Приезжаю я на место, - продолжал исправник, - ну и, разумеется,
сейчас же все и сознались... Николай Гаврилыч прискакал ко мне, как
сумасшедший. "Батюшка, - говорит, - пощади; ведь я лишаюсь пятидесяти душ,
все на каторгу идут". Так и покрыли разбойников - показали, что деревня от
власти божией сгорела.
- Что же, и наша женщина созналась? - спросила матушка, каждую минуту
трепетавшая за отца и желавшая на что-нибудь только да переменить разговор.
- Как же-с, совершенно во всем как есть, - отвечал ей исправник с
заметной любезностью.
- И муж с ней участвовал?
- Совершенно-с! И труту ей приготовил, и лучины нащепал, и стражем
стоял, чтобы кто не подсмотрел их деяний.
- Но что же за причина? - спросила матушка.
- Причина!.. - произнес отец и начал растирать себе грудь рукою.
Исправник пожал плечами.
- Спросим ужо об этом... порасспросим, - отвечал он.
- Сам старик, говорят, тут виноват, - пробурчал больше себе под нос
письмоводитель.
Отца точно кто кольнул.
- Как старик? - сказал он, кидая на приказного свирепый взгляд; но в
это время встали из-за стола.
Исправник расшаркался перед матушкой, поцеловал у нее руку и отправился
спать. Письмоводитель тоже пошел уснуть, но только на сеновал, где спал и
кучер ихний.
Я вышел на крыльцо и уселся на нем. Ко мне подошла наша дворовая собака
Лапка. Я обнял ее. "Лапушка, друг мой, что такое у нас делается?" - говорил
я, целуя ее в морду. Она в ответ на это лизнула мне щеку, потом вдруг,
завиляв хвостом, побежала от меня к садовой калитке, из которой выходил ее
прокормитель и воспитатель по части хождения за утками, тетеревами и
белками, наш старый садовник Илья Мосеич, в своем заскорблом от старости
сюртуке и в сапогах, изорванных по всевозможным местам и шлепавших теперь от
мокроты. Лицо Мосеич имел несколько французское - с заостренным птичьим
носом, с довольно тонкими очертаниями и с небольшими клочками висевших по
щекам бакенбард. Он только что сейчас возвратился с рыбной ловли, ради
которой, не докладывая даже господам, на собственные свои деньги нанимал у
займовских мужиков тони по четвертаку за штуку, имея в этом случае в виду,
что прорвало пятьковскую мельницу, - и действительно: в три раза было
вытащено четыре пуда щук, которые он уже своими руками выпотрошил и посолил
на погребе, а в Филиппов пост и объявит матушке, что у него рыбы есть и