Кирьян хотел было поскорей убраться.
- Но если же ты его не довезешь, если не отдашь там, я тебя самого убью
и растерзаю, - закричал уж на него безумный старик и побежал было за ним.
- Помилуйте-с! Сейчас все исполню, - отвечал тот, едва успевая
затворить перед ним за собой дверь, и потом действительно никто уж и не
видал, как он собирался, захватил с собой Михайла и уехал.
Отец между тем возвратился в гостиную и, тяжело дыша, опустился на
диван. Несчастные припадки гнева всегда кончались для него ужасно: его
обыкновенно оставляли одного в комнате, притворяли в ней дверь и подавали
ему только холодной воды. Все это повторилось и теперь. Мать пересела к
дверям гостиной, чтоб прислушиваться, что там будет происходить. Я
поместился около ее колен и стал целовать ее руки.
- Для тебя только, друг мой, и желаю я жить на свете, - проговорила
она, поцеловав меня в голову и отерев катившиеся по ее щекам слезы.
Я разрыдался окончательно, так что она едва утешила и успокоила меня.
К вечеру по дому распространился новый ужас: исправник не принял
Михайла Евплова, говоря, что он стар идти на поселенье.
- Батюшки! Отцы мои! Что теперь будет? - провопила даже старуха Афимья,
более всех привычная к гневу барина и всегда с каким-то стоическим
спокойствием его переносившая.
Кирьян, привезя Михайла Евплова назад, не распрягая лошади, убежал в
лес, говоря, что он и не придет, пока барин гневаться будет. Сказать отцу о
решении исправника осмелилась, разумеется, одна только матушка, но я видел,
чего ей это стоило: вся взволнованная и беспрестанно обращая взор на образ,
она несколько раз подходила к гостиным дверям и, наконец, уже вошла. Я
бросился за ней и приложил глаз к замочной скважине. Что она там сказала, я
не слыхал, но только отец вдруг поднялся.
- Хорошо, я сам его упрятаю, - сказал он по наружности спокойным, но в
самом деле еще более раздраженным голосом, - велите коляску мне заложить, а
мерзавца этого, скажите, чтобы везли за мной в полуверсте.
Матушка беспрекословно исполнила его приказание. Часов в двенадцать
ночи он уехал. Два дня, пока его не было, она была на себя не похожа,
беспрестанно тревожилась и все чего-то ожидала. Наконец отец возвратился и
был совсем уж больной. Его прямо привели в его комнату. Он тосковал и стонал
на весь дом.
- Что, папаша чем болен? - спросил я мать.
- Обыкновенно, как и всегда, мучится и терзается... сам наказал, а
теперь и жалеет всех... - отвечала она.
С детской души моей, как перестали на нее действовать неприятные
впечатления, сейчас же все и слетело: на другой день я уже спокойнейшим
манером пахал сохою собственной работы на Гришке грядку в саду, и, что всего
удивительнее, этот малый, лет почти восемнадцати, с величайшим наслаждением
играл со мной в эту игру, непременно требуя, чтоб я его взнуздал, и чем
глубже я упирал соху в землю, тем старательнее и рьянее он вез ее. К нам
подошел Мосеич с лейкою в руке.
- Землю пахать - самое приятное для бога занятие, - сказал он.
- Приятное? - переспросил я, очень довольный, что он хвалит мою
выдумку.
- Да!.. И если бы вот даже этот дурак Евплов не мытарничал, а кормился
бы больше, как следует мужичку, землицей, не был бы там, куда угораздился.
- А куда его, дядюшка, барин увез? Далече ль? - спросил уж Г