- Итак, я иду, - говорил он.
- Сделайте одолжение, - отвечал отец рассеянно.
Матушка, разливавшая чай, держала глаза потупленными.
Исправник пошел. Я перебежал в девичью, чтобы оттуда из окна наблюдать
за ним. На крыльце его встретил с бляхой на груди и падогом в руке сотский и
снял шапку. Исправник сделал усилие приподнять несколько свою сутуловатую
голову. Сидевшие на колоде наши мужики-погорельцы при виде его тоже встали и
сняли шапки. Исправник сделал еще более усилия приподнять свою голову.
Сотский в некотором отдалении и не надевая шапки следовал за ним. Они прошли
в кухню. Вскоре после того в кухонные сени вышел Тимофей и сотский, и оба
флегматически остановились в дверях на улицу - один у одного косяка, а
другой - у другого, и оба ни слова не говорили между собою. Мужиков пять из
погорельцев, один за другим, слезли с колоды и разлеглись по траве:
пригретые солнцем, они вскоре тут заснули. Тимофея наконец увели в кухню, и
вместо него сотский вывел Марью. Она уселась на рундучке и пригорюнилась.
Сотский с убийственным равнодушием глядел ей в спину. Я перешел в залу. Там
отец ходил взад и вперед, закидывая глаза вправо и влево, разводил руками и
что-то такое нашептывал. Мать затворилась в своей комнате и, должно быть,
молилась. Ключница Афимья, с явными уже слезами, текшими по ее морщинистому
лицу, приготовляла закуску.
Не зная, куда от тоски и скуки деваться в доме, я вышел на улицу. Марьи
уже не было на крыльце, и стоял один только сотский, куря из коротенькой, но
в медной оправе трубчонки и сплевывая по временам сквозь зубы тонкой струей
слюну. Я осмелился подойти и заговорить с ним.
- Что там делают? - спросил я его, указывая на кухню.
- Допрашивают-с, - отвечал он мне, осматривая меня с ног до головы.
- Что же допрашивают?
- По делу-с, по поджогу... вы сынок, что ли, здешнего-то барина?
- Сын.
- Похожи маненько на папеньку-то, - заключил сотский и своей
зачерствелой рукой погладил меня по голове.
В это время Гришка, в совсем уж дурацкой, с высочайшими воротничками
манишке и в сюртуке, далеко сшитом не на его рост, форсисто пронес в кухню
закуску с графином водки и с двумя бутылками наливки.
- Вы в горницу взойдите и завтракать ступайте в людскую, - сказал он,
проворно проходя и кивая сотскому головой.
Тот стыдливо пошел в девичью, и когда возвратился оттуда, то
самодовольно обтирал рукавом усы: видимо, что он получил приличную порцию.
Проходя в людскую мимо спящих мужиков и заметно повеселев, он ткнул одного
из них своим падожком и проговорил:
- Что ты тут, черт, дрыхнешь?
Мужик приподнял немного голову, взмахнул на него глаза и опять улегся.
Невдолге после того Гришка вынес из кухни закуску обратно, с выпитым
почти до дна графином и с объедками пирога и колбасы. Две бутылки наливки
остались еще там. Затем сцены на дворе значительно оживились: сначала в сени
выбежал длинноносый чиновник, вероятно, писарь исправника, и, видя, что
никого тут нет, и проговоря: "Никогда его, шельмы, нет на месте!.." -
крикнул погорельцам: "Эй, вы, пошлите сюда сотского и приказчика!"
Из лежавших на траве мужиков хоть бы один пошевелился, и только тот же
деятельный Спиридон Кутузов, все время сидевший на колоде и что-то такое с
жаром толковавший другому мужику, при этом возгласе вскочил и побежал в
людскую. Отту
- Сделайте одолжение, - отвечал отец рассеянно.
Матушка, разливавшая чай, держала глаза потупленными.
Исправник пошел. Я перебежал в девичью, чтобы оттуда из окна наблюдать
за ним. На крыльце его встретил с бляхой на груди и падогом в руке сотский и
снял шапку. Исправник сделал усилие приподнять несколько свою сутуловатую
голову. Сидевшие на колоде наши мужики-погорельцы при виде его тоже встали и
сняли шапки. Исправник сделал еще более усилия приподнять свою голову.
Сотский в некотором отдалении и не надевая шапки следовал за ним. Они прошли
в кухню. Вскоре после того в кухонные сени вышел Тимофей и сотский, и оба
флегматически остановились в дверях на улицу - один у одного косяка, а
другой - у другого, и оба ни слова не говорили между собою. Мужиков пять из
погорельцев, один за другим, слезли с колоды и разлеглись по траве:
пригретые солнцем, они вскоре тут заснули. Тимофея наконец увели в кухню, и
вместо него сотский вывел Марью. Она уселась на рундучке и пригорюнилась.
Сотский с убийственным равнодушием глядел ей в спину. Я перешел в залу. Там
отец ходил взад и вперед, закидывая глаза вправо и влево, разводил руками и
что-то такое нашептывал. Мать затворилась в своей комнате и, должно быть,
молилась. Ключница Афимья, с явными уже слезами, текшими по ее морщинистому
лицу, приготовляла закуску.
Не зная, куда от тоски и скуки деваться в доме, я вышел на улицу. Марьи
уже не было на крыльце, и стоял один только сотский, куря из коротенькой, но
в медной оправе трубчонки и сплевывая по временам сквозь зубы тонкой струей
слюну. Я осмелился подойти и заговорить с ним.
- Что там делают? - спросил я его, указывая на кухню.
- Допрашивают-с, - отвечал он мне, осматривая меня с ног до головы.
- Что же допрашивают?
- По делу-с, по поджогу... вы сынок, что ли, здешнего-то барина?
- Сын.
- Похожи маненько на папеньку-то, - заключил сотский и своей
зачерствелой рукой погладил меня по голове.
В это время Гришка, в совсем уж дурацкой, с высочайшими воротничками
манишке и в сюртуке, далеко сшитом не на его рост, форсисто пронес в кухню
закуску с графином водки и с двумя бутылками наливки.
- Вы в горницу взойдите и завтракать ступайте в людскую, - сказал он,
проворно проходя и кивая сотскому головой.
Тот стыдливо пошел в девичью, и когда возвратился оттуда, то
самодовольно обтирал рукавом усы: видимо, что он получил приличную порцию.
Проходя в людскую мимо спящих мужиков и заметно повеселев, он ткнул одного
из них своим падожком и проговорил:
- Что ты тут, черт, дрыхнешь?
Мужик приподнял немного голову, взмахнул на него глаза и опять улегся.
Невдолге после того Гришка вынес из кухни закуску обратно, с выпитым
почти до дна графином и с объедками пирога и колбасы. Две бутылки наливки
остались еще там. Затем сцены на дворе значительно оживились: сначала в сени
выбежал длинноносый чиновник, вероятно, писарь исправника, и, видя, что
никого тут нет, и проговоря: "Никогда его, шельмы, нет на месте!.." -
крикнул погорельцам: "Эй, вы, пошлите сюда сотского и приказчика!"
Из лежавших на траве мужиков хоть бы один пошевелился, и только тот же
деятельный Спиридон Кутузов, все время сидевший на колоде и что-то такое с
жаром толковавший другому мужику, при этом возгласе вскочил и побежал в
людскую. Отту