аменька, Тимофея с женой под караул посадили: ну, как они там умрут?
- сказал я.
Мать сначала посмотрела мне в лицо и потом, проговоря: "Какие ты
глупости говоришь", - сама вздохнула.
Тотчас же после стола я опять отправился на дроги, и - не могу описать
вам моего восторга - Марья больше уж не лежала, а сидела; красивое лицо ее
было не столько печально, сколько измято, платок на голове несколько сбит, и
рубашка на груди расстегнута.
"А что, Михайло Евплов жив ли?" - подумал я и прямо с дрог пошел в
людскую. Изба эта, так как в ней пеклись людские хлебы и варилось для
дворовых варево, была самая жарко натопленная и постоянно почти пустая; в
этот раз я в ней только и нашел, что десятка три мух, ползавших по столу и
подъедавших оставшиеся тут крохи хлеба и квасные пятна. Я заглянул за
перегородку. Там в зыбке лежал один-одинехонек полугодовалый сынишко
стряпухи с поднятой почти до самого горла рубашонкой. Только что перед тем,
вероятно, распеленатый, он с величайшим, кажется, наслаждением смотрел себе
на кулачки и сгибал и разгибал свои ножонки. По веселому личику его тоже
ползла муха, и он от этого только слегка поморщивался. Я согнал ему эту
муху; он еще больше улыбнулся. По стоявшей на голбце кваснице я сообразил,
что больной, должно быть, лежит на печке. Встав на нижнюю ступеньку, я
потихоньку заглянул туда, но по темноте ничего не мог рассмотреть, и только
оттуда сильно пахнуло квашней. Я поспешил слезть и уйти. Целый день я ходил
как шальной, не зная, за что бы приняться и что бы начать делать. К вечеру
моя детская фантазия еще более разыгралась, и, когда меня уложили в
постельку и оставили одного в комнате, мне стало и жаль арестантов и в то же
время я боялся их. "Они целый день ничего не ели, и теперь они лежат и им
тошно!" - думал я, а потом мне вдруг представлялось, что Тимка непременно
выломает окно, вылезет, возьмет топор и зарубит меня и маменьку. Страх этот
во мне дошел до того, что я прислушивался к каждому, довольно отдаленному от
меня хлопанью дверьми в девичьей, к малейшему шуму в лакейской, наконец,
когда явно услышал, что в зале кто-то ходит, я не утерпел, вскочил и
выглянул туда.
- Кто это? - произнес я почти обмирающим от ужаса голосом.
- Я это, батюшка, - отвечал мне голос.
Оказалось, что это Афимья пришла в зал молиться.
Я несколько поуспокоился и опять улегся...
IV
Часу во втором ночи тот же Гришка меня разбудил.
- Ступайте в темненькую комнату ночевать-с, - сказал он.
- Что... зачем? - спросил я спросонья и в испуге.
- Исправника тут положат - приехал.
Не поняв хорошенько, в чем дело, я, однако, встал и босиком, в одной
рубашонке, завернувшись в одеяльце, прошел по довольно холодному коридору и,
укладываясь на новое свое место, разгулялся; в гостиной я слышал, что отец с
исправником ужинали. Отец что-то такое вполголоса и, по обыкновению своему,
отрывисто рассказывал ему, на что исправник громко хохотал, вслед за тем
кашлял, харкал. Остававшееся праздным мое воображение начало представлять
себе исправника огромным мужчиной с огромным животом. Но это оказалось не
совсем так: когда я на другой день вышел к чаю, то увидел, что с отцом
раскланивался небольшого роста мужчина, с сутуловатым бычачьим шиворотком,
широкий в плечах и с широкою львиною грудью.
- сказал я.
Мать сначала посмотрела мне в лицо и потом, проговоря: "Какие ты
глупости говоришь", - сама вздохнула.
Тотчас же после стола я опять отправился на дроги, и - не могу описать
вам моего восторга - Марья больше уж не лежала, а сидела; красивое лицо ее
было не столько печально, сколько измято, платок на голове несколько сбит, и
рубашка на груди расстегнута.
"А что, Михайло Евплов жив ли?" - подумал я и прямо с дрог пошел в
людскую. Изба эта, так как в ней пеклись людские хлебы и варилось для
дворовых варево, была самая жарко натопленная и постоянно почти пустая; в
этот раз я в ней только и нашел, что десятка три мух, ползавших по столу и
подъедавших оставшиеся тут крохи хлеба и квасные пятна. Я заглянул за
перегородку. Там в зыбке лежал один-одинехонек полугодовалый сынишко
стряпухи с поднятой почти до самого горла рубашонкой. Только что перед тем,
вероятно, распеленатый, он с величайшим, кажется, наслаждением смотрел себе
на кулачки и сгибал и разгибал свои ножонки. По веселому личику его тоже
ползла муха, и он от этого только слегка поморщивался. Я согнал ему эту
муху; он еще больше улыбнулся. По стоявшей на голбце кваснице я сообразил,
что больной, должно быть, лежит на печке. Встав на нижнюю ступеньку, я
потихоньку заглянул туда, но по темноте ничего не мог рассмотреть, и только
оттуда сильно пахнуло квашней. Я поспешил слезть и уйти. Целый день я ходил
как шальной, не зная, за что бы приняться и что бы начать делать. К вечеру
моя детская фантазия еще более разыгралась, и, когда меня уложили в
постельку и оставили одного в комнате, мне стало и жаль арестантов и в то же
время я боялся их. "Они целый день ничего не ели, и теперь они лежат и им
тошно!" - думал я, а потом мне вдруг представлялось, что Тимка непременно
выломает окно, вылезет, возьмет топор и зарубит меня и маменьку. Страх этот
во мне дошел до того, что я прислушивался к каждому, довольно отдаленному от
меня хлопанью дверьми в девичьей, к малейшему шуму в лакейской, наконец,
когда явно услышал, что в зале кто-то ходит, я не утерпел, вскочил и
выглянул туда.
- Кто это? - произнес я почти обмирающим от ужаса голосом.
- Я это, батюшка, - отвечал мне голос.
Оказалось, что это Афимья пришла в зал молиться.
Я несколько поуспокоился и опять улегся...
IV
Часу во втором ночи тот же Гришка меня разбудил.
- Ступайте в темненькую комнату ночевать-с, - сказал он.
- Что... зачем? - спросил я спросонья и в испуге.
- Исправника тут положат - приехал.
Не поняв хорошенько, в чем дело, я, однако, встал и босиком, в одной
рубашонке, завернувшись в одеяльце, прошел по довольно холодному коридору и,
укладываясь на новое свое место, разгулялся; в гостиной я слышал, что отец с
исправником ужинали. Отец что-то такое вполголоса и, по обыкновению своему,
отрывисто рассказывал ему, на что исправник громко хохотал, вслед за тем
кашлял, харкал. Остававшееся праздным мое воображение начало представлять
себе исправника огромным мужчиной с огромным животом. Но это оказалось не
совсем так: когда я на другой день вышел к чаю, то увидел, что с отцом
раскланивался небольшого роста мужчина, с сутуловатым бычачьим шиворотком,
широкий в плечах и с широкою львиною грудью.