я
ревность мучить; молчу покуда, а на сердце досада непомерная, и выжидаю
только случая; наконец, выходит между нами такое дело. Встаю я раз утром,
вдруг подают мне записку оттедова. Пишет тетка, что так и так, им, по ихним
делам, нужно триста целковых, и просит, чтобы не отказал в ихней нужде, а
что после они заплатят. И какая, батюшка, бывает с человеком глупость!
Сколько я ни был досаден на них, все понимаючи очень хорошо и бымши сам в
самых расстроенных обстоятельствах, вдруг мне стыдно сделалось, что денег не
имею. Думаю, хоть умру, да добуду, по крайней мере после покуражусь, сколько
душе угодно. Сказамши посланной, что к вечеру доставлю, пошел по всем своим
прежним приятелям занимать; заверяю их, что будто бы на дело хорошее беру и
что завтра же по долгам должен получить две тысячи, но всеми этими словами
тешил только сам себя; все мы, подрядчики, друг друга знаем по пальцам.
Прошлялся я целое утро, думал, доверия никто не сделал. Задумал я тогда
другу увертку: пришло мне в голову в картах счастья попробовать. Есть там, в
железном ряду, купец - картежник записной, мне немного человек знакомый.
Захожу я будто бы случайно к нему в лавку, слово за слово, и, наконец, прямо
говорю: "Нельзя ли, говорю, у вас вечерком в карты поиграть?" Делов моих,
надо полагать, он не знал хорошо, потому что тотчас же делает приглашенье.
Разменял свои пятьдесят целковеньких, что было в кармане, на мелкие, и
отправился. Между нами, мужиками и купечеством по-простее, идет игра под
названием: в горку; игра, так сказать, нехитрая, но презадорливая, главная в
ней пружина выжидать хорошей карты - она тебе одним коном воротит все
убытки. Прежде, когда я был при деньгах, всегда так и делал и всегда почти
был в барышах, но по теперешним обстоятельствам вышло не то. Сдали карты,
взял я их в руки, руки дрожат. Пришла ко мне какая-то шушера. Подрушный
товарищ пошел целковым, я помирил этот целковый, да два под другого
товарища, тот тоже, и выставил уж пять, так у нас и пошла круговая. Накидали
мы в кон целковых до пятидесяти, я не отступаюсь, все хочется на пустую
сбить, - не тут-то было! Проставил я целковых двадцать, а взял подрушный,
потому что имел на руках сильный хлюст{238}. Идет у нас игра потом дальше.
Мне счастья нет: выпиваю я с досады графина два водки, - и хмель не берет...
Просадивши все свои пятьдесят целковеньких, стал я хозяина упрашивать еще
играть на рысака с упряжкой. "Поставьте, говорю, во что хотите, только игры
не останавливайте". Убедил я их, начали: опять же мне досталось по бокам.
Покончивши лошадку со всеми экипажами, за одежу принялся и к утру остался в
одной только поддевке, так что хозяина жалость взяла. Платья не хотел и
брать: после, говорит, как-нибудь сосчитаемся, но я не согласился,
предоставил им все дочиста. Прихожу домой, почти что так, полуумный: первый
человек встречает меня прежняя старушонка с новой запиской. Пишет мне эта
тетка разные выговоры, или просто, так сказать, называет прямо подлецом, и
что, если-де я так желаю себя вести, так она и принимать меня не станет, и
что Палагея Ивановна от горести даже больна очень сделалась. Злости и тоски
было у меня и без того много на сердце. Выгнал я эту старушонку в шею от
себя и сам пошел к ним. Встречает меня тетка, и говорю я ей, как понимать
вашу записку?
- А так и понимайте... Вы теперь, как мы эт
ревность мучить; молчу покуда, а на сердце досада непомерная, и выжидаю
только случая; наконец, выходит между нами такое дело. Встаю я раз утром,
вдруг подают мне записку оттедова. Пишет тетка, что так и так, им, по ихним
делам, нужно триста целковых, и просит, чтобы не отказал в ихней нужде, а
что после они заплатят. И какая, батюшка, бывает с человеком глупость!
Сколько я ни был досаден на них, все понимаючи очень хорошо и бымши сам в
самых расстроенных обстоятельствах, вдруг мне стыдно сделалось, что денег не
имею. Думаю, хоть умру, да добуду, по крайней мере после покуражусь, сколько
душе угодно. Сказамши посланной, что к вечеру доставлю, пошел по всем своим
прежним приятелям занимать; заверяю их, что будто бы на дело хорошее беру и
что завтра же по долгам должен получить две тысячи, но всеми этими словами
тешил только сам себя; все мы, подрядчики, друг друга знаем по пальцам.
Прошлялся я целое утро, думал, доверия никто не сделал. Задумал я тогда
другу увертку: пришло мне в голову в картах счастья попробовать. Есть там, в
железном ряду, купец - картежник записной, мне немного человек знакомый.
Захожу я будто бы случайно к нему в лавку, слово за слово, и, наконец, прямо
говорю: "Нельзя ли, говорю, у вас вечерком в карты поиграть?" Делов моих,
надо полагать, он не знал хорошо, потому что тотчас же делает приглашенье.
Разменял свои пятьдесят целковеньких, что было в кармане, на мелкие, и
отправился. Между нами, мужиками и купечеством по-простее, идет игра под
названием: в горку; игра, так сказать, нехитрая, но презадорливая, главная в
ней пружина выжидать хорошей карты - она тебе одним коном воротит все
убытки. Прежде, когда я был при деньгах, всегда так и делал и всегда почти
был в барышах, но по теперешним обстоятельствам вышло не то. Сдали карты,
взял я их в руки, руки дрожат. Пришла ко мне какая-то шушера. Подрушный
товарищ пошел целковым, я помирил этот целковый, да два под другого
товарища, тот тоже, и выставил уж пять, так у нас и пошла круговая. Накидали
мы в кон целковых до пятидесяти, я не отступаюсь, все хочется на пустую
сбить, - не тут-то было! Проставил я целковых двадцать, а взял подрушный,
потому что имел на руках сильный хлюст{238}. Идет у нас игра потом дальше.
Мне счастья нет: выпиваю я с досады графина два водки, - и хмель не берет...
Просадивши все свои пятьдесят целковеньких, стал я хозяина упрашивать еще
играть на рысака с упряжкой. "Поставьте, говорю, во что хотите, только игры
не останавливайте". Убедил я их, начали: опять же мне досталось по бокам.
Покончивши лошадку со всеми экипажами, за одежу принялся и к утру остался в
одной только поддевке, так что хозяина жалость взяла. Платья не хотел и
брать: после, говорит, как-нибудь сосчитаемся, но я не согласился,
предоставил им все дочиста. Прихожу домой, почти что так, полуумный: первый
человек встречает меня прежняя старушонка с новой запиской. Пишет мне эта
тетка разные выговоры, или просто, так сказать, называет прямо подлецом, и
что, если-де я так желаю себя вести, так она и принимать меня не станет, и
что Палагея Ивановна от горести даже больна очень сделалась. Злости и тоски
было у меня и без того много на сердце. Выгнал я эту старушонку в шею от
себя и сам пошел к ним. Встречает меня тетка, и говорю я ей, как понимать
вашу записку?
- А так и понимайте... Вы теперь, как мы эт