не ее жаль непомерно,
забыл я всю свою досаду!..
- Не горячитесь, - говорю, - Палагея Ивановна, ничего я из этого не
возьму, по пословице: дарят, так не корят... Сказал я вам не по злобе, а от
своего собственного горя. Прощайте, говорю, не поминайте меня лихом, а
добром, может быть, и не за что.
- Ну, Клементий Матвеич, - отвечает она мне, - бог нас рассудит, кто из
нас против кого виноватее: вы много на меня денег протратили, а я из-за вас
здоровье потеряла.
- Тем наше свиданье и кончилось. Как пришел я в свою фатеру, ничего не
помню, и тут же слег, - сразу весь пожелтел, точно шафраном всего выкрасили.
Стащили меня в больницу, провалялся я там два месяца, и когда на третий
выписался: ни крова, ни пищи, ни денег, ничего нет. Иду я к дяде, с которого
вся и история началась. Принял он меня, дай ему бог здоровья, невзираючи на
все мое убожество, ласково. Рассказал я ему все мои похожденья. "Ничего,
говорит, Клементий: со мной в молодых годах было то же самое, два раза из
Питера в одной рубахе сходил. Совет мой тебе такой: иди ты теперь в деревню,
там ты поочувствуешься". - "Нет, говорю, дядя, ни за какие тысячи не пойду в
деревню в этаком безобразии; помоги ты мне здесь, дай ты мне здесь
пооправиться". Как меня старик ни отклонял, я стою в одном; он видит, делать
нечего: принял меня к себе, жалованья положил пятнадцать целковых в месяц,
только никуда не отпускал и с артелью работать заставил. Проку выходит мало:
руки на дело не поднимаются, почесть половина работников к нему от меня
отошло, прежде под началом были, а тут стали подтрунивать; я же был всегда
большой гордец. Для меня это показалось пуще вострого ножа. Сказамши, что
будто бы думаю в деревню сойти, отошел; жалованье, какое пришлось, пропил и
поступил к мяснику, говядину таскать на лотке, дело непривычное: первый день
проторговал целый рубль, на другой день поостерегся, так ничего не продал, -
и затем, сударь, начались мои разные похожденья: был я дворником, был
водовозом. Отрада была только в том, что, как появится в кармане хоть
гривенник, сейчас его в кабак. Дня по два совсем не емши был, одежа - словно
рубище, сапоги - только одно звание... Стыдно признаться, а грех потаить:
бывали такие случаи, что Христа ради просил.
- А Палагеи Ивановны ты больше уж не видал?
- Встретил раз: едет с каким-то хватом, еще худее стала, точно мертвая
сидит; не на счастье мы, видно, друг с другом сходилися.
- Ну, а здесь как? Будто уж здесь и смирно живешь? Мне кажется, что у
вас с Марьей - десятским-то - кое-что идет, - заметил я.
Клементий улыбнулся и слегка покраснел.
- Вы уж много видите, чего бы и не надобно, - только нет, сударь,
напраслину взводите; будет, что и на словах пошучу. Прежняя дурь из головы
выскочила: сердце болит каждую минуту, видючи себя в таком положении, после
того, чем был я прежде.
- Как же в деревню попал?
- Почти что насильно. Пачпорт у меня вышел, из деревни не шлют; я было
к одному господину, которому от нашего помещика приказанье было, - так и
так, говорю, нельзя ли мне выдать билет. - "А вот, говорит, погоди я тебе
выдам, - я уж давно до тебя, голубчика, добираюсь". Задержал он меня у себя
на фатере, приискал попутчика из здешних мест, человека этакого аккуратного,
крутого, сдал ему меня под расписку, - тот и свез, только что не на привязи.
До сих пор, батюшка, я этого господин
забыл я всю свою досаду!..
- Не горячитесь, - говорю, - Палагея Ивановна, ничего я из этого не
возьму, по пословице: дарят, так не корят... Сказал я вам не по злобе, а от
своего собственного горя. Прощайте, говорю, не поминайте меня лихом, а
добром, может быть, и не за что.
- Ну, Клементий Матвеич, - отвечает она мне, - бог нас рассудит, кто из
нас против кого виноватее: вы много на меня денег протратили, а я из-за вас
здоровье потеряла.
- Тем наше свиданье и кончилось. Как пришел я в свою фатеру, ничего не
помню, и тут же слег, - сразу весь пожелтел, точно шафраном всего выкрасили.
Стащили меня в больницу, провалялся я там два месяца, и когда на третий
выписался: ни крова, ни пищи, ни денег, ничего нет. Иду я к дяде, с которого
вся и история началась. Принял он меня, дай ему бог здоровья, невзираючи на
все мое убожество, ласково. Рассказал я ему все мои похожденья. "Ничего,
говорит, Клементий: со мной в молодых годах было то же самое, два раза из
Питера в одной рубахе сходил. Совет мой тебе такой: иди ты теперь в деревню,
там ты поочувствуешься". - "Нет, говорю, дядя, ни за какие тысячи не пойду в
деревню в этаком безобразии; помоги ты мне здесь, дай ты мне здесь
пооправиться". Как меня старик ни отклонял, я стою в одном; он видит, делать
нечего: принял меня к себе, жалованья положил пятнадцать целковых в месяц,
только никуда не отпускал и с артелью работать заставил. Проку выходит мало:
руки на дело не поднимаются, почесть половина работников к нему от меня
отошло, прежде под началом были, а тут стали подтрунивать; я же был всегда
большой гордец. Для меня это показалось пуще вострого ножа. Сказамши, что
будто бы думаю в деревню сойти, отошел; жалованье, какое пришлось, пропил и
поступил к мяснику, говядину таскать на лотке, дело непривычное: первый день
проторговал целый рубль, на другой день поостерегся, так ничего не продал, -
и затем, сударь, начались мои разные похожденья: был я дворником, был
водовозом. Отрада была только в том, что, как появится в кармане хоть
гривенник, сейчас его в кабак. Дня по два совсем не емши был, одежа - словно
рубище, сапоги - только одно звание... Стыдно признаться, а грех потаить:
бывали такие случаи, что Христа ради просил.
- А Палагеи Ивановны ты больше уж не видал?
- Встретил раз: едет с каким-то хватом, еще худее стала, точно мертвая
сидит; не на счастье мы, видно, друг с другом сходилися.
- Ну, а здесь как? Будто уж здесь и смирно живешь? Мне кажется, что у
вас с Марьей - десятским-то - кое-что идет, - заметил я.
Клементий улыбнулся и слегка покраснел.
- Вы уж много видите, чего бы и не надобно, - только нет, сударь,
напраслину взводите; будет, что и на словах пошучу. Прежняя дурь из головы
выскочила: сердце болит каждую минуту, видючи себя в таком положении, после
того, чем был я прежде.
- Как же в деревню попал?
- Почти что насильно. Пачпорт у меня вышел, из деревни не шлют; я было
к одному господину, которому от нашего помещика приказанье было, - так и
так, говорю, нельзя ли мне выдать билет. - "А вот, говорит, погоди я тебе
выдам, - я уж давно до тебя, голубчика, добираюсь". Задержал он меня у себя
на фатере, приискал попутчика из здешних мест, человека этакого аккуратного,
крутого, сдал ему меня под расписку, - тот и свез, только что не на привязи.
До сих пор, батюшка, я этого господин