ощаю чаем, водкой и делаю ей всю откровенность.
Видел, говорю, в таком-то месте девушку, оченно она мне понравилась, так
нельзя ли, говорю, узнать, как и что с ее стороны. Старушонка разом
смекнула, в чем дело: тем же часом свилась - собралась и полетела. Прождал я
ее до вечера: нетерпение такое было, что все стоял у ворот да выглядывал:
наконец, катит... "Что?" - спрашиваю. - "Да то, говорит, была и видела,
девушка отличная и не такая, как вы, может быть, полагаете". От этих слов
старухи у меня еще больше сердце разгорелось... Выставил я ей бутылку
мадеры, стал ее ублажать всякими словами, - этого мало: дарю ей пятнадцать
рублев. "Вот, говорю, старушка, возьмите на первой раз, а на предбудущий
случай и ничего не пожалею, только научите, как лучше сделать". Принямши от
меня деньги и выпимши всю мадеру, старушонка поразговорилась и делает мне
такое признание: "Я, Клементий Матвеич, желая вам услужить и понимаючи, как
надобно вести себя, прилгала им, на всяк случай, и объяснила так, что вы
купец, человек вдовый, и желаете пожениться, а иначе тут об вас и говорить
нельзя. Ихнее дело скромное, живет она при тетке, по имени Наталье
Абросимовне; занимаются они обе золотошвейным мастерством и звание имеют
обер-офицерское, - как хотите, так и поступайте, а я вас на путь направила,
- прозеваете, себя вините". Взяло меня, сударь мой, раздумье: солгать, вижу,
надобно много, и, может быть, тем бы самым все и кончилось; но начала эта
самая старушонка шляться ко мне каждый день и все про одно толкует. То ей в
удивление, что я, бымши молодым еще человеком, проживаю в такой скуке, то
будто бы с той стороны принесет поклон. Больше недели не давал ей никакого
ответа. Не вытерпел, однакоже, и покончил тем, что, призвамши ее раз
вечером: "Делай, говорю, как знаешь, а мне не жить, не быть - видеть Палагею
Ивановну желается". На такое мое распоряжение ответ получаю в тот же день, -
просят-де вечером чаю напиться. Пошли у меня сборы: франтился я часа четыре:
одежда у меня всегда была отличная, а тут стала не нравиться. Бороду
подстриг, волосы распомадил, взял первого с биржи лихача. Прикатил: вхожу,
куда было сказано, и только что не ахнул, словно в мурью какую попал:
помещение такое - хуже курной деревенской избы. Стоит на трех ногах
столишка, огарок шестериковой свечи, самоваришко какой-то; по одну сторону
столика сидит, как я догадался, эта тетенька, женщина из лица красная и
собой этакая обрюзглая, а на другую сторону - и сама Палагея Ивановна.
Сделамши им, как умел, рекомендацию о себе, сажусь. Тетенька, сейчас, в
разговор вступила и с первого же слова начала меня выведывать: кто я такой,
какую торговлю веду, давно ли вдов. Вру я ей, что в голову придет, и, по
научению старухи, такой тон держу, что будто бы жениться желаю. Просидел я у
них часа три. Поленька хоть бы слово сказала, так что мне стало и досадно.
Однакоже виду не даю и начинаю прощаться, - и тут, как-то к слову, и не
помню хорошенько, фатеру ихнюю похаял. "Фатера, говорю, оченно черна". -
"Черна, - говорит мне на это тетенька, - большое бы желание имели
куда-нибудь переехать. Здоровье Поленьки слабое, а в этакой сырости еще
больше пропадает". - "Что ж такое? - говорю я. - Можно и переменить: в
Питере фатеры есть всякие". Эти мои слова, надо полагать, они на ус и
намотали. На др
Видел, говорю, в таком-то месте девушку, оченно она мне понравилась, так
нельзя ли, говорю, узнать, как и что с ее стороны. Старушонка разом
смекнула, в чем дело: тем же часом свилась - собралась и полетела. Прождал я
ее до вечера: нетерпение такое было, что все стоял у ворот да выглядывал:
наконец, катит... "Что?" - спрашиваю. - "Да то, говорит, была и видела,
девушка отличная и не такая, как вы, может быть, полагаете". От этих слов
старухи у меня еще больше сердце разгорелось... Выставил я ей бутылку
мадеры, стал ее ублажать всякими словами, - этого мало: дарю ей пятнадцать
рублев. "Вот, говорю, старушка, возьмите на первой раз, а на предбудущий
случай и ничего не пожалею, только научите, как лучше сделать". Принямши от
меня деньги и выпимши всю мадеру, старушонка поразговорилась и делает мне
такое признание: "Я, Клементий Матвеич, желая вам услужить и понимаючи, как
надобно вести себя, прилгала им, на всяк случай, и объяснила так, что вы
купец, человек вдовый, и желаете пожениться, а иначе тут об вас и говорить
нельзя. Ихнее дело скромное, живет она при тетке, по имени Наталье
Абросимовне; занимаются они обе золотошвейным мастерством и звание имеют
обер-офицерское, - как хотите, так и поступайте, а я вас на путь направила,
- прозеваете, себя вините". Взяло меня, сударь мой, раздумье: солгать, вижу,
надобно много, и, может быть, тем бы самым все и кончилось; но начала эта
самая старушонка шляться ко мне каждый день и все про одно толкует. То ей в
удивление, что я, бымши молодым еще человеком, проживаю в такой скуке, то
будто бы с той стороны принесет поклон. Больше недели не давал ей никакого
ответа. Не вытерпел, однакоже, и покончил тем, что, призвамши ее раз
вечером: "Делай, говорю, как знаешь, а мне не жить, не быть - видеть Палагею
Ивановну желается". На такое мое распоряжение ответ получаю в тот же день, -
просят-де вечером чаю напиться. Пошли у меня сборы: франтился я часа четыре:
одежда у меня всегда была отличная, а тут стала не нравиться. Бороду
подстриг, волосы распомадил, взял первого с биржи лихача. Прикатил: вхожу,
куда было сказано, и только что не ахнул, словно в мурью какую попал:
помещение такое - хуже курной деревенской избы. Стоит на трех ногах
столишка, огарок шестериковой свечи, самоваришко какой-то; по одну сторону
столика сидит, как я догадался, эта тетенька, женщина из лица красная и
собой этакая обрюзглая, а на другую сторону - и сама Палагея Ивановна.
Сделамши им, как умел, рекомендацию о себе, сажусь. Тетенька, сейчас, в
разговор вступила и с первого же слова начала меня выведывать: кто я такой,
какую торговлю веду, давно ли вдов. Вру я ей, что в голову придет, и, по
научению старухи, такой тон держу, что будто бы жениться желаю. Просидел я у
них часа три. Поленька хоть бы слово сказала, так что мне стало и досадно.
Однакоже виду не даю и начинаю прощаться, - и тут, как-то к слову, и не
помню хорошенько, фатеру ихнюю похаял. "Фатера, говорю, оченно черна". -
"Черна, - говорит мне на это тетенька, - большое бы желание имели
куда-нибудь переехать. Здоровье Поленьки слабое, а в этакой сырости еще
больше пропадает". - "Что ж такое? - говорю я. - Можно и переменить: в
Питере фатеры есть всякие". Эти мои слова, надо полагать, они на ус и
намотали. На др