ыло чьего-нибудь
дурного глаза. Больно мне многие из своей братьи в зависть брать начали, а
может быть, и понапрасну клеплю, может быть, и от простуды!.. Пришла она у
меня, - дело это было по осени, - от всенощной и прямо на постель. "Что это,
- говорю я, - Машенька, ты спозаранку спать забираешься?" - "Так, говорит,
мне все что-то не по себе". - "Так полно, говорю, дурочка, валяться-то,
напейся чайку с мадеркой, лучше испарина прошибет". - "Хорошо", говорит, и
встала, и надо полагать, что, через принужденье, выпила одну чашку, а больше
уж не могла, и опять легла. Поутру еще хуже: я к доктору, тот приехал,
осмотрел ее: "Горячка, говорит, у нее начинается". А за тем самым горячка да
горячка... Лечили, кажись, всяким, - легче нет. Неделю помаялась, а в
восьмой день богу душу отдала.
Клементий опять остановился; на глазах его навернулись слезы.
- Позвольте, судырь, трубочки покурить! - сказал он, смигивая слезы.
Я подал ему свою трубку.
- Вот эдак-то лучше, пораскуражит маленько, - сказал он, вытянув сразу
всю трубку, и продолжал: - Как случилось со мной эдакое несчастье, я впал
попервоначалу в какое-то бесчувствие: как там эти похороны и все эдакое
срядили да обрядили, ничего не помню... Вс„, говорят, смеялся эдаким смехом
нехорошим... Так полагали, что совсем с ума спятил, - однакоже поопомнился.
Сам чувствую, что в разум вхожу, а на сердце час от часу становится тяжелее,
- только и говорю работникам: не оставляйте, говорю, братцы, меня одного, я
грех сделаю, руки на себя наложу!.. Недели в две меня сломило совсем: ни
аппетиту, ни силы, ничего не стало!.. Провалялся я так до Нового года
почесть... Надобно было расчеты сделать, долги тоже кой-какие получить, -
ничто не мило, все бросил и в деревню съехал, - думал хоть этим облегченье
получить, - не тут-то было... Видючи, как я убиваюсь, стали мне хорошие люди
советовать в Тотьму{229} к чудотворцу сходить. Мне это очень пришлось по
душе, и как только я это, батюшка, задумал, - сразу легче стало. Никогда,
прежде живучи, больше пятнадцати верст не хаживал, а тут прибегло такое
желание, чтобы пешком идти. Согласился я с одним старичком, - тронулись. На
первых порах отошел я двадцать пять верст и такую усталость почувствовал,
что хоть подводчиков нанимать. Однакоже пересилил себя, дошел на другой день
до Солигалича, - верст тридцать, примерно, сделал, не отдыхаючи, - усталости
уж такой не было. В самом Солигаличе зашел я с моим товарищем к одному
юродивому - Андрюшке: как я к нему пришел, - подал калачик, - он вдруг
запел: "Со святыми упокой". Пропемши несколько раз, водочки попросил. Я по
глупости подумал, что он и в самом деле водки желает: сходил сейчас в
питейный и принес ему. Взял он у меня полштоф, да как швыркнет в угол, и
запел: "Исайя ликуй". Как его потом ни спрашивал, ничего больше не сказал...
И таким манером я в Тотьму сходил благополучно. Воротился домой. Барин у нас
тогда дом отстраивал. "Возьми, говорит, Клементий, внутреннюю отделку на
себя". Я не поперечил, взял: так все лето и почти что всю осень и проработал
у него; и это меня заняло оченно много. Отделать тоже хотелось для барина
получше. В первую пору, думал, и не перенесть горя; а тут пришло, что и о
другой свадьбе задумал.
- О другой?
- Да-с, и сам уж не знаю, как это и вышло! Вам, сударь, может быть, не
безызвестно наше обноковенье, что м
дурного глаза. Больно мне многие из своей братьи в зависть брать начали, а
может быть, и понапрасну клеплю, может быть, и от простуды!.. Пришла она у
меня, - дело это было по осени, - от всенощной и прямо на постель. "Что это,
- говорю я, - Машенька, ты спозаранку спать забираешься?" - "Так, говорит,
мне все что-то не по себе". - "Так полно, говорю, дурочка, валяться-то,
напейся чайку с мадеркой, лучше испарина прошибет". - "Хорошо", говорит, и
встала, и надо полагать, что, через принужденье, выпила одну чашку, а больше
уж не могла, и опять легла. Поутру еще хуже: я к доктору, тот приехал,
осмотрел ее: "Горячка, говорит, у нее начинается". А за тем самым горячка да
горячка... Лечили, кажись, всяким, - легче нет. Неделю помаялась, а в
восьмой день богу душу отдала.
Клементий опять остановился; на глазах его навернулись слезы.
- Позвольте, судырь, трубочки покурить! - сказал он, смигивая слезы.
Я подал ему свою трубку.
- Вот эдак-то лучше, пораскуражит маленько, - сказал он, вытянув сразу
всю трубку, и продолжал: - Как случилось со мной эдакое несчастье, я впал
попервоначалу в какое-то бесчувствие: как там эти похороны и все эдакое
срядили да обрядили, ничего не помню... Вс„, говорят, смеялся эдаким смехом
нехорошим... Так полагали, что совсем с ума спятил, - однакоже поопомнился.
Сам чувствую, что в разум вхожу, а на сердце час от часу становится тяжелее,
- только и говорю работникам: не оставляйте, говорю, братцы, меня одного, я
грех сделаю, руки на себя наложу!.. Недели в две меня сломило совсем: ни
аппетиту, ни силы, ничего не стало!.. Провалялся я так до Нового года
почесть... Надобно было расчеты сделать, долги тоже кой-какие получить, -
ничто не мило, все бросил и в деревню съехал, - думал хоть этим облегченье
получить, - не тут-то было... Видючи, как я убиваюсь, стали мне хорошие люди
советовать в Тотьму{229} к чудотворцу сходить. Мне это очень пришлось по
душе, и как только я это, батюшка, задумал, - сразу легче стало. Никогда,
прежде живучи, больше пятнадцати верст не хаживал, а тут прибегло такое
желание, чтобы пешком идти. Согласился я с одним старичком, - тронулись. На
первых порах отошел я двадцать пять верст и такую усталость почувствовал,
что хоть подводчиков нанимать. Однакоже пересилил себя, дошел на другой день
до Солигалича, - верст тридцать, примерно, сделал, не отдыхаючи, - усталости
уж такой не было. В самом Солигаличе зашел я с моим товарищем к одному
юродивому - Андрюшке: как я к нему пришел, - подал калачик, - он вдруг
запел: "Со святыми упокой". Пропемши несколько раз, водочки попросил. Я по
глупости подумал, что он и в самом деле водки желает: сходил сейчас в
питейный и принес ему. Взял он у меня полштоф, да как швыркнет в угол, и
запел: "Исайя ликуй". Как его потом ни спрашивал, ничего больше не сказал...
И таким манером я в Тотьму сходил благополучно. Воротился домой. Барин у нас
тогда дом отстраивал. "Возьми, говорит, Клементий, внутреннюю отделку на
себя". Я не поперечил, взял: так все лето и почти что всю осень и проработал
у него; и это меня заняло оченно много. Отделать тоже хотелось для барина
получше. В первую пору, думал, и не перенесть горя; а тут пришло, что и о
другой свадьбе задумал.
- О другой?
- Да-с, и сам уж не знаю, как это и вышло! Вам, сударь, может быть, не
безызвестно наше обноковенье, что м