ь бы у господ такая. Вдруг из-за
перегородки выскакивает мамзелька в платье, ловкая такая, собой красивая, и
прямо чмок дядю в лоб. "Ах ты, суконное рыло! - подумал я. - Какое ему
счастье выходит!" Поцеловавшись с моим благоприятелем, и мне ножкой
шаркнула...
- Чем прикажете, - говорит, - дорогих гостей угощать?
- Судацкого, - требует дядя, и сейчас же выкинул на стол
двадцатипятирублевую серебром.
Хозяюшка подхватила ее ловко на лету и сейчас же распоряженье сделала,
и потом закурила нам трубочки. Сидим, покуриваем. Посидемши так немного,
дядя отозвал ее в сторону и шепнул ей что-то...
- Сейчас, - говорит. - И убежала.
- Погоди, Клема, - говорит мне дядя, - сейчас другая штучка будет, на
гитарке нам сыграет и споет. - И только покончил он эти слова, как точно
входит уже не одна, а две, прежняя и другая с гитаркой; и так мне сударь,
эта вторая с первого же раза из лица понравилась, что, кажись, не хуже моей
покойной Машеньки показалась. Принесли судацкое, и началось у нас угощение.
Хозяйка тянет с нами очередную, а гостья все в отказку, - почесть что
поневоле принудили бакальчик один принять. Однакоже ничего: пооглядевшись
немного, и на гитарке заиграла, и песенку запела, и такой голос показала,
что я отродясь не слыхивал, даже в жар меня кинуло, в голове-то блажи уж
много было. Видемши, что дядя препровождает время с хозяйкой, я к гитарщице
подсел.
- Как, - говорю, - вас, сударыня, по имени и отчеству звать?
- Палагея, - говорит, - Ивановна.
"Ладно-с, думаю, имя хорошее".
- Что это, господа купцы, хоть бы вы раз в тиатер свозили, - говорит
Аннушка.
- Что ж такое? В тиатер, так в тиатер, - говорю я.
- Идет, - порешил дядя.
Хозяйка принимает это в большое удовольствие, а Палагея Ивановна отказ
делает, - и тетенька какая-то гневаться будет и сама не так здорова. Мы эти
слова ее во внимание не берем, упрашиваем, - я пуще всех. Уламывали ее с
полчаса, насилу согласилась. Поехали: мы с дядей по себе, а для них особый
извозчик. Старик мой совсем раскутился: не хочу, говорит, наверху, в тесноте
и жаре, сидеть. Взял в пять целковых ложу. Я до тиатеру, еще в мальчишках,
был непомерный охотник. Эту, например, "Аскольдову могилу"{232}, танцы там
разные, или этакие, где иностранные принцы в светлой одежде выходят, каждую
штуку раз по семнадцати видал; а в тот раз какое представленье шло, и не
знаю: всем своим взором пристрастился к Палагее Ивановне. Она тоже, надо
полагать, никакого удовольствия не имела: сидит этакая печальная, голову
опустимши, глаза потупимши...
Сделав им уваженье насчет тиатеру, дядя ладил, чтобы опять к ним в
гости ехать. Однакоже эта самая Аннушка сказала наотрез, что нельзя: время,
говорит, теперь позднее, а милости просим в другую пору. Делать нечего,
отпустили их, а сами поехали к своим местам. Но мне целую ночь и сна нет:
все на уме Палагея Ивановна. На другой день - тоже, а на третий так пришло,
что к дому ее раз семь подходил, а войти не смею. Маялся я так с неделю.
Вдруг мне приходит в голову такая мысль, словно дьявол ее подшепнул: жила на
одном со мной дворе старушонка, обзывала себя торговкой, а почти что нищая
была. Купит каких-нибудь копеек на двадцать печенки, изжарит, с моего
позволения, в артельной да целый день с этим товаром и шляется по Питеру.
Призываю я ее к себе, уг
перегородки выскакивает мамзелька в платье, ловкая такая, собой красивая, и
прямо чмок дядю в лоб. "Ах ты, суконное рыло! - подумал я. - Какое ему
счастье выходит!" Поцеловавшись с моим благоприятелем, и мне ножкой
шаркнула...
- Чем прикажете, - говорит, - дорогих гостей угощать?
- Судацкого, - требует дядя, и сейчас же выкинул на стол
двадцатипятирублевую серебром.
Хозяюшка подхватила ее ловко на лету и сейчас же распоряженье сделала,
и потом закурила нам трубочки. Сидим, покуриваем. Посидемши так немного,
дядя отозвал ее в сторону и шепнул ей что-то...
- Сейчас, - говорит. - И убежала.
- Погоди, Клема, - говорит мне дядя, - сейчас другая штучка будет, на
гитарке нам сыграет и споет. - И только покончил он эти слова, как точно
входит уже не одна, а две, прежняя и другая с гитаркой; и так мне сударь,
эта вторая с первого же раза из лица понравилась, что, кажись, не хуже моей
покойной Машеньки показалась. Принесли судацкое, и началось у нас угощение.
Хозяйка тянет с нами очередную, а гостья все в отказку, - почесть что
поневоле принудили бакальчик один принять. Однакоже ничего: пооглядевшись
немного, и на гитарке заиграла, и песенку запела, и такой голос показала,
что я отродясь не слыхивал, даже в жар меня кинуло, в голове-то блажи уж
много было. Видемши, что дядя препровождает время с хозяйкой, я к гитарщице
подсел.
- Как, - говорю, - вас, сударыня, по имени и отчеству звать?
- Палагея, - говорит, - Ивановна.
"Ладно-с, думаю, имя хорошее".
- Что это, господа купцы, хоть бы вы раз в тиатер свозили, - говорит
Аннушка.
- Что ж такое? В тиатер, так в тиатер, - говорю я.
- Идет, - порешил дядя.
Хозяйка принимает это в большое удовольствие, а Палагея Ивановна отказ
делает, - и тетенька какая-то гневаться будет и сама не так здорова. Мы эти
слова ее во внимание не берем, упрашиваем, - я пуще всех. Уламывали ее с
полчаса, насилу согласилась. Поехали: мы с дядей по себе, а для них особый
извозчик. Старик мой совсем раскутился: не хочу, говорит, наверху, в тесноте
и жаре, сидеть. Взял в пять целковых ложу. Я до тиатеру, еще в мальчишках,
был непомерный охотник. Эту, например, "Аскольдову могилу"{232}, танцы там
разные, или этакие, где иностранные принцы в светлой одежде выходят, каждую
штуку раз по семнадцати видал; а в тот раз какое представленье шло, и не
знаю: всем своим взором пристрастился к Палагее Ивановне. Она тоже, надо
полагать, никакого удовольствия не имела: сидит этакая печальная, голову
опустимши, глаза потупимши...
Сделав им уваженье насчет тиатеру, дядя ладил, чтобы опять к ним в
гости ехать. Однакоже эта самая Аннушка сказала наотрез, что нельзя: время,
говорит, теперь позднее, а милости просим в другую пору. Делать нечего,
отпустили их, а сами поехали к своим местам. Но мне целую ночь и сна нет:
все на уме Палагея Ивановна. На другой день - тоже, а на третий так пришло,
что к дому ее раз семь подходил, а войти не смею. Маялся я так с неделю.
Вдруг мне приходит в голову такая мысль, словно дьявол ее подшепнул: жила на
одном со мной дворе старушонка, обзывала себя торговкой, а почти что нищая
была. Купит каких-нибудь копеек на двадцать печенки, изжарит, с моего
позволения, в артельной да целый день с этим товаром и шляется по Питеру.
Призываю я ее к себе, уг