ре нет... эка, брат, и валенок про нас на базаре не стало... а
сивку... да... продали... не сам еще заводил... ловок больно... да... а не
говори - и не говорю... Успенье на дворе, а еще и пар не запарили... жди,
паря, хлеба... то-то... порядки какие... ой, батюшки, тошнехонько! Ой-ой,
тошнехонько!..
- Чем мать больна? - спросил я невестку.
- Не знаю: давно уж она мозгнет, - отвечала та нехотя.
- Что у тебя, старушка, болит? - отнесся я к больной.
- Что болит?.. Все болит, во всей болезь ходит... рученьки, ноженьки
ломит, у сердца тошно; с печи падала не один раз, пора бока отбить... Не так
было прежде, жили... да... что станешь делать... не больно нынче маток
слушают: хоть говори, хоть нет... третий год в Питере не бывал, какое уж это
дело!.. О-о-ой, тошнехонько!..
И мне сделалось тошно от болезненных стонов старухи, а сверх того Дарья
ввалила в крынку огромный раскаленный камень и всю избу наполнила паром.
"Плохо же житье питерцу, - подумал я, - понятно, что в семье у него
было не очень ладно: жена какая-то рабочая полуидиотка, мать больная и,
должно быть, старуха блажная. Отчего это он, по его выражению, прогорел и
почему не в Питере?.."
С такого рода размышлениями пошел я по деревне. Картины увидел
обыкновенные: на самой середине улицы стояло целое стадо овец, из которых
одна, при моем приближении, фыркнула и понеслась марш-маршем в поле, а за
ней и все прочие; с одного двора съехала верхом на лошади лет четырнадцати
девочка, на ободворке пахала баба, по крепкому сложению которой и по тому, с
какой ловкостью управлялась она с сохой и заворачивала лошадь, можно было
заключить об ее не совсем женской силе; несколько подальше, у ворот, стояла
другая женщина и во все горло кричала: "Т„л, т„л, т„л! Т„лонька, т„лонька,
т„л!.." По дороге, навстречу мне, шла десятский Марья с ималом* и уздой в
руках.
______________
* Имало - овес в какой-нибудь чашке или плетушке, которым, поднося к
морде лошади, приманивают ее и таким образом ловят. (Прим. автора.)
- Что это баба кричит? - спросил я ее.
- Корову, сударь, выкликает: коровка, должно быть, отстала, - отвечала
она.
- Разве у вас не за пастухами?..
- Нет, не за пастухами: у нас пастуху нечего делать. Скотина гуляет не
па чистаполью, а па лесам, что тут пастух сделает? Разбредется па кустам,
так и он ничего не увидит...
- А если украдут?
- Николи у нас не крадут, зверь так обижает, а воровства здесь не чуть.
- Волк, что ли?
- Нет, не волк, медведь: нынешнее лето из нашей деревни, проклятой,
двух коровок изломал.
- Вы бы стреляли его?
- Кому у нас стрелять? Был в Терентьеве один стрелок, да и тот перед
заговеньем помер... Тоже вот эдак по весне сел на лабаз; медведь-то пришел,
падалину только обнюхал, а его стряс с елки и почал ломать, всю шабалку{226}
своротил; тем и помер, никак залечить не могли.
- Ты сама куда ходила?
- Лошадь ловить ходила, да не дается, пес ее драл.
- А разве в доме у вас нет мужика?
- Нет, сударь, ни одного нет-с: батюшка-тесть и мой-то муж - оба в
Питере.
- Отчего же мой хозяин дома проживает?
- Клементий Матвеич?
- Ну да.
- Видно, не больно умно жил на чужой стороне, так теперь заделье и
правит{226}.
- Загулял, что ли, он?
- Не без тово, чай.
- Мне жена его очень не понравилась
сивку... да... продали... не сам еще заводил... ловок больно... да... а не
говори - и не говорю... Успенье на дворе, а еще и пар не запарили... жди,
паря, хлеба... то-то... порядки какие... ой, батюшки, тошнехонько! Ой-ой,
тошнехонько!..
- Чем мать больна? - спросил я невестку.
- Не знаю: давно уж она мозгнет, - отвечала та нехотя.
- Что у тебя, старушка, болит? - отнесся я к больной.
- Что болит?.. Все болит, во всей болезь ходит... рученьки, ноженьки
ломит, у сердца тошно; с печи падала не один раз, пора бока отбить... Не так
было прежде, жили... да... что станешь делать... не больно нынче маток
слушают: хоть говори, хоть нет... третий год в Питере не бывал, какое уж это
дело!.. О-о-ой, тошнехонько!..
И мне сделалось тошно от болезненных стонов старухи, а сверх того Дарья
ввалила в крынку огромный раскаленный камень и всю избу наполнила паром.
"Плохо же житье питерцу, - подумал я, - понятно, что в семье у него
было не очень ладно: жена какая-то рабочая полуидиотка, мать больная и,
должно быть, старуха блажная. Отчего это он, по его выражению, прогорел и
почему не в Питере?.."
С такого рода размышлениями пошел я по деревне. Картины увидел
обыкновенные: на самой середине улицы стояло целое стадо овец, из которых
одна, при моем приближении, фыркнула и понеслась марш-маршем в поле, а за
ней и все прочие; с одного двора съехала верхом на лошади лет четырнадцати
девочка, на ободворке пахала баба, по крепкому сложению которой и по тому, с
какой ловкостью управлялась она с сохой и заворачивала лошадь, можно было
заключить об ее не совсем женской силе; несколько подальше, у ворот, стояла
другая женщина и во все горло кричала: "Т„л, т„л, т„л! Т„лонька, т„лонька,
т„л!.." По дороге, навстречу мне, шла десятский Марья с ималом* и уздой в
руках.
______________
* Имало - овес в какой-нибудь чашке или плетушке, которым, поднося к
морде лошади, приманивают ее и таким образом ловят. (Прим. автора.)
- Что это баба кричит? - спросил я ее.
- Корову, сударь, выкликает: коровка, должно быть, отстала, - отвечала
она.
- Разве у вас не за пастухами?..
- Нет, не за пастухами: у нас пастуху нечего делать. Скотина гуляет не
па чистаполью, а па лесам, что тут пастух сделает? Разбредется па кустам,
так и он ничего не увидит...
- А если украдут?
- Николи у нас не крадут, зверь так обижает, а воровства здесь не чуть.
- Волк, что ли?
- Нет, не волк, медведь: нынешнее лето из нашей деревни, проклятой,
двух коровок изломал.
- Вы бы стреляли его?
- Кому у нас стрелять? Был в Терентьеве один стрелок, да и тот перед
заговеньем помер... Тоже вот эдак по весне сел на лабаз; медведь-то пришел,
падалину только обнюхал, а его стряс с елки и почал ломать, всю шабалку{226}
своротил; тем и помер, никак залечить не могли.
- Ты сама куда ходила?
- Лошадь ловить ходила, да не дается, пес ее драл.
- А разве в доме у вас нет мужика?
- Нет, сударь, ни одного нет-с: батюшка-тесть и мой-то муж - оба в
Питере.
- Отчего же мой хозяин дома проживает?
- Клементий Матвеич?
- Ну да.
- Видно, не больно умно жил на чужой стороне, так теперь заделье и
правит{226}.
- Загулял, что ли, он?
- Не без тово, чай.
- Мне жена его очень не понравилась