елю заработал, то на праздник в
харчевне и спустил; а тепериче, если взять и другую линию: портной, сапожник
и гравировщик, - у нас считается на что есть хуже из всех: у них, с
позволенья сказать, зимой, в субботу, в баню надобно сходить, так старший
подмастерье выпросит у дворника рукавицы, наденет их, вместо сапог, на ноги
да так и отваляет, а и по этому делу выходят в люди... Недалеко взять: у
нашего барина дворовой человек сначала тоже в Москве поучился портняжничать,
тут вернулся в губернию и теперь первый стал во всем городе портной, - и
значит, что все человеком выходит.
- Неужели же портные менее прочих получают жалованья?
- Жалованье жалованьем... им точно и жалованья меньше идет против
прочих, но главная вещь: присмотру за ним никакого нет. Проживают они больше
по немцам, а немцу что?.. Платит он ему поштучно, спрашивает в работе
чистоты - и только: рассчитают, что следует, а там и распоряжайся жалованьем
своим, как знаешь: хочешь, оброк высылай, а нет, так и пропей, пожалуй; у
них хозяину еще барыш, как работник загуляет: он ему в глухую пору каждый
день в рубль серебра поставит, а нам, хозяевам, этого делать нельзя: у нас,
если парень загулял, так его надобно остановить, чтобы было чем барина в
оброке удовлетворить да и в дом тоже выслать, потому что здесь все дело
соседское, все на знати; а немец ничего этого во внимание не берет...
Вошла хозяйка с самоваром - женщина еще молодая, но очень неприятной
наружности, рыжеватая, в веснушках, с приплюснутым носом, узенькими глазами
и вообще с выражением лица, ничего не выражающим. Сарафан на ней был хоть и
ситцевый, но полинялый, рубашка грязная. Недаром Клементий говорит: "Эка
баба необрядная..." - "Это, должно быть, не чухломка, - подумал я. -
Чухломка к постороннему человеку, а тем более к барину, никогда бы в таком
наряде не пришла..." Хозяйка между тем, поставив самовар, сходила за
чашками. Клементий смотрел на нее, как мне показалось, с каким-то затаенным
чувством досады...
- Хоть бы ты, Дарья Михайловна, для гостей-то умылась, - произнес он и
покачал головой.
- Ну, батюшка, - проговорила баба, поклонилась и ушла.
Я пригласил Клементия напиться с собою чаю и сесть; то и другое он
принял с большим удовольствием. Разговор между нами опять завязался, именно:
о табаке, потому что я закурил в это время трубку.
- Вы трубку изволите курить? - спросил меня Клементий.
- Да, трубку, а что же?
- Так, сударь: нынче господа к сигарам больше пристрастия имеют, и как
еще эти - проклятые - вот и названье-то забыл - тоненькие такие...
- Папиросы?
- Именно папиросы: на удивленье ведь по первоначалу было: бумагу
вздумали курить, бедность такая пришла, точно вот как иные мужики у нас по
деревне: курить-то охотник, а табаку нет, денег тоже не бывало, так он моху
этого лесного насушит, накладет в трубку и запалит, точно настоящий табак, и
поодурманит себя немножко, будто как и курил.
- А сам ты куришь или нет?
- Нет-с, сударь, по здешним местам отстал, а в Питере всего было: пуда
с три пережег этого добра... и здесь было, правду сказать, начинал, да
старуха бранится, так и бросил... Не стакан ли для чаю-то прикажете подать?
- Нет; а что же?
- Да мы, вот тоже, по чужой стороне видали, что господа нынче больше в
стаканах употребляют.
- Мне все равно... У вас здесь по
харчевне и спустил; а тепериче, если взять и другую линию: портной, сапожник
и гравировщик, - у нас считается на что есть хуже из всех: у них, с
позволенья сказать, зимой, в субботу, в баню надобно сходить, так старший
подмастерье выпросит у дворника рукавицы, наденет их, вместо сапог, на ноги
да так и отваляет, а и по этому делу выходят в люди... Недалеко взять: у
нашего барина дворовой человек сначала тоже в Москве поучился портняжничать,
тут вернулся в губернию и теперь первый стал во всем городе портной, - и
значит, что все человеком выходит.
- Неужели же портные менее прочих получают жалованья?
- Жалованье жалованьем... им точно и жалованья меньше идет против
прочих, но главная вещь: присмотру за ним никакого нет. Проживают они больше
по немцам, а немцу что?.. Платит он ему поштучно, спрашивает в работе
чистоты - и только: рассчитают, что следует, а там и распоряжайся жалованьем
своим, как знаешь: хочешь, оброк высылай, а нет, так и пропей, пожалуй; у
них хозяину еще барыш, как работник загуляет: он ему в глухую пору каждый
день в рубль серебра поставит, а нам, хозяевам, этого делать нельзя: у нас,
если парень загулял, так его надобно остановить, чтобы было чем барина в
оброке удовлетворить да и в дом тоже выслать, потому что здесь все дело
соседское, все на знати; а немец ничего этого во внимание не берет...
Вошла хозяйка с самоваром - женщина еще молодая, но очень неприятной
наружности, рыжеватая, в веснушках, с приплюснутым носом, узенькими глазами
и вообще с выражением лица, ничего не выражающим. Сарафан на ней был хоть и
ситцевый, но полинялый, рубашка грязная. Недаром Клементий говорит: "Эка
баба необрядная..." - "Это, должно быть, не чухломка, - подумал я. -
Чухломка к постороннему человеку, а тем более к барину, никогда бы в таком
наряде не пришла..." Хозяйка между тем, поставив самовар, сходила за
чашками. Клементий смотрел на нее, как мне показалось, с каким-то затаенным
чувством досады...
- Хоть бы ты, Дарья Михайловна, для гостей-то умылась, - произнес он и
покачал головой.
- Ну, батюшка, - проговорила баба, поклонилась и ушла.
Я пригласил Клементия напиться с собою чаю и сесть; то и другое он
принял с большим удовольствием. Разговор между нами опять завязался, именно:
о табаке, потому что я закурил в это время трубку.
- Вы трубку изволите курить? - спросил меня Клементий.
- Да, трубку, а что же?
- Так, сударь: нынче господа к сигарам больше пристрастия имеют, и как
еще эти - проклятые - вот и названье-то забыл - тоненькие такие...
- Папиросы?
- Именно папиросы: на удивленье ведь по первоначалу было: бумагу
вздумали курить, бедность такая пришла, точно вот как иные мужики у нас по
деревне: курить-то охотник, а табаку нет, денег тоже не бывало, так он моху
этого лесного насушит, накладет в трубку и запалит, точно настоящий табак, и
поодурманит себя немножко, будто как и курил.
- А сам ты куришь или нет?
- Нет-с, сударь, по здешним местам отстал, а в Питере всего было: пуда
с три пережег этого добра... и здесь было, правду сказать, начинал, да
старуха бранится, так и бросил... Не стакан ли для чаю-то прикажете подать?
- Нет; а что же?
- Да мы, вот тоже, по чужой стороне видали, что господа нынче больше в
стаканах употребляют.
- Мне все равно... У вас здесь по