ом и плачут. На ту пору,
словно на грех, приходит мать протопопица, женщина добрая, смирная и к
господам нашим привязанная. Видевши Ольгу Николавну в слезах, по
неосторожности своей и говорит: "Матушка, говорит, Ольга Николавна, что
такое у вас с супругом вышло?" - "Что, говорит, такое у меня с супругом
вышло? У меня никогда с мужем выйти ничего не может". Скрывали тоже и
стыдились, что бы там сердце их ни чувствовало, а протопопица эта и говорит:
"Матушка, болтают, аки бы от вас подано на супруга в полицию прошение, и
супруг ваш найден в таком-то доме и с такой-то женщиной..." Голубушка Ольга
Николавна, как услыхали это, побледнели, как мертвая, выслали эту
протопопицу от себя, ударили себя в грудь. "Когда, говорит, так, так знать я
его не хочу. Сейчас, говорит, еду с детьми к бабеньке, кинусь ей в ноги, она
меня простит, а с ним, с развратником, жить не желаю". Наняли ей кой-какого
извозчика, и в простых санишках, в одном холодном на вате салопчике, -
меховой уж был в закладе, - на деточках тоже ничего теплого не было, так
завернули их в овчинные полушубочки, да и те едва выкланяла у квартирной
хозяйки, - да так и приезжает к нам в усадьбу, входит прямо в лакейскую.
Старушка, как услыхала их голос, сейчас встала с кресел и скорым этак шагом
пошли им навстречу, и такое, сударь, было промеж их это свидание и
раскаяние, что, может быть, только заклятые враги будут так встречаться на
страшном суде божием. Ольга Николавна ничего уж и говорить не могла, пала
только к бабеньке на грудь, а старушка прижала их одной рукою к сердцу, а
другой внучат ловят, мы все, горничная прислуга, как стояли тут, так ревом и
заревели. "Бабенька, - говорит Ольга Николавна, - простите ли вы меня?" -
"Ничего, говорит, друг мой, ни против тебя, ни против детей твоих я не имею,
во всех вас течет моя кровь, только об злодее этом слышать не могу". -
"Бабушка, говорит, я сама об нем слышать не могу".
Последние слова жены старик сопровождал одобрительным киваньем головы;
на его мутных зрачках и покраснелых веках показались даже слезы.
- И надо, сударь, было видеть, - почти воскликнул он дребезжащим
голосом, - радость нашей генеральши: только в золото не одела своих
правнуков. Призывают тут меня сейчас к себе и заставляют писать в Питербург,
чтобы самая лучшая мадам француженка была выслана; за Ольгой Николавной, как
самая усердная рабыня, стали ходить. Узнав, что они ночи не изволят
почивать, в свою спальню их перевела, и, как только Ольга Николавна вздохнут
или простонут, на босу ножку старушка вставали с своей постели и только
спрашивали: "Что такое, Оленька, дружок мой, что такое с тобой?" Но ничем
этим, видно, перед Ольгой Николавной не могли они заслужить, никто им,
видно, не был милей Федора Гаврилыча.
- Что ж она делала? - спросил я.
- А делала то, что через неделю же стала говорить и поступать все
вопреки бабушке! - отвечал порывисто Яков Иванов. - Что бы те ни предприняли
и ни сделали, все им было неприятно; что есть подарки, так и за те не то
чтобы как следует поблагодарили, а в руки даже взять не хотели хорошенько и
все кидком да швырком.
- Не от грубости хоть бы это делали Ольга Николавна, - скромно
возразила Алена Игнатьевна.
- Отчего ж? - спросил я.
Алена Игнатьевна опять уставила глаза на свои пальцы и отвечала:
словно на грех, приходит мать протопопица, женщина добрая, смирная и к
господам нашим привязанная. Видевши Ольгу Николавну в слезах, по
неосторожности своей и говорит: "Матушка, говорит, Ольга Николавна, что
такое у вас с супругом вышло?" - "Что, говорит, такое у меня с супругом
вышло? У меня никогда с мужем выйти ничего не может". Скрывали тоже и
стыдились, что бы там сердце их ни чувствовало, а протопопица эта и говорит:
"Матушка, болтают, аки бы от вас подано на супруга в полицию прошение, и
супруг ваш найден в таком-то доме и с такой-то женщиной..." Голубушка Ольга
Николавна, как услыхали это, побледнели, как мертвая, выслали эту
протопопицу от себя, ударили себя в грудь. "Когда, говорит, так, так знать я
его не хочу. Сейчас, говорит, еду с детьми к бабеньке, кинусь ей в ноги, она
меня простит, а с ним, с развратником, жить не желаю". Наняли ей кой-какого
извозчика, и в простых санишках, в одном холодном на вате салопчике, -
меховой уж был в закладе, - на деточках тоже ничего теплого не было, так
завернули их в овчинные полушубочки, да и те едва выкланяла у квартирной
хозяйки, - да так и приезжает к нам в усадьбу, входит прямо в лакейскую.
Старушка, как услыхала их голос, сейчас встала с кресел и скорым этак шагом
пошли им навстречу, и такое, сударь, было промеж их это свидание и
раскаяние, что, может быть, только заклятые враги будут так встречаться на
страшном суде божием. Ольга Николавна ничего уж и говорить не могла, пала
только к бабеньке на грудь, а старушка прижала их одной рукою к сердцу, а
другой внучат ловят, мы все, горничная прислуга, как стояли тут, так ревом и
заревели. "Бабенька, - говорит Ольга Николавна, - простите ли вы меня?" -
"Ничего, говорит, друг мой, ни против тебя, ни против детей твоих я не имею,
во всех вас течет моя кровь, только об злодее этом слышать не могу". -
"Бабушка, говорит, я сама об нем слышать не могу".
Последние слова жены старик сопровождал одобрительным киваньем головы;
на его мутных зрачках и покраснелых веках показались даже слезы.
- И надо, сударь, было видеть, - почти воскликнул он дребезжащим
голосом, - радость нашей генеральши: только в золото не одела своих
правнуков. Призывают тут меня сейчас к себе и заставляют писать в Питербург,
чтобы самая лучшая мадам француженка была выслана; за Ольгой Николавной, как
самая усердная рабыня, стали ходить. Узнав, что они ночи не изволят
почивать, в свою спальню их перевела, и, как только Ольга Николавна вздохнут
или простонут, на босу ножку старушка вставали с своей постели и только
спрашивали: "Что такое, Оленька, дружок мой, что такое с тобой?" Но ничем
этим, видно, перед Ольгой Николавной не могли они заслужить, никто им,
видно, не был милей Федора Гаврилыча.
- Что ж она делала? - спросил я.
- А делала то, что через неделю же стала говорить и поступать все
вопреки бабушке! - отвечал порывисто Яков Иванов. - Что бы те ни предприняли
и ни сделали, все им было неприятно; что есть подарки, так и за те не то
чтобы как следует поблагодарили, а в руки даже взять не хотели хорошенько и
все кидком да швырком.
- Не от грубости хоть бы это делали Ольга Николавна, - скромно
возразила Алена Игнатьевна.
- Отчего ж? - спросил я.
Алена Игнатьевна опять уставила глаза на свои пальцы и отвечала: