т. Мишутка сам после рассказывал: свистит
раз, другой, нет толку - ветром относит. Свечка, глядят, горит еще в
мезонине, а уговор такой с барышней был, что как свечка погаснет, значит,
она на крыльцо вышла. Барин наш как шаркнет его по шиворотку. "Свисти,
говорит, каналья, по-настоящему, по-разбойничьи!" Мишутка как верескнет,
только грачи в роще с гнезд поднялись и закаркали. Глядь, свечка потухла.
Федор Гаврилыч сейчас из пошевней вон, суметом через сад на красный двор и в
сени. Глядит, барышня выскочила в одном капотчике. "Ах, говорит, душечка,
Оленька, как это вы без теплого платья!" Сейчас долой с своих плеч свою
медвежью шубу, завернул в нее свою миленькую с ручками и с ножками, поднял,
как малого ребенка на руки - и в пошевни. "Пошел!" - говорят. Мишутка тронул
было сразу, коренная хватила, трах обе завертки пополам. "Батюшка, барин,
говорит, завертки выдали!" Барин наш только вскочил на ноги, выхватил у него
вожжи да как крикнет: "Курьерка, грабят!" - и каковы только эти лошади были:
услыхав его голос, две выносные три версты целиком по сумету несли, а там
уж, смотрят, народ из усадьбы высыпал верхами и с кольями, не тут-то было:
баре наши в первой приход в церковь и повенчанье сделали: здравствуйте,
значит, честь имеем вас поздравить.
- Славно, старуха, рассказала! - воскликнул я.
- Э! - воскликнула, в свою очередь, Грачиха. - Ты разбери-ка еще эту
старуху, меня все баре любят, ей-богу.
- Постой, погоди, - перебил я, - священник, значит, был уже подговорен?
- Не знаю, чего не знаю, так не скажу, не знаю, - отвечала Грачиха.
- Какое, сударь, подговорен, - начал Яков Иванов, как бы погруженный,
по-видимому, в свои размышления, но, кажется, не пропустивший ни слова из
нашего разговора. - Знавши нашу госпожу, - продолжал он, - кто бы из
духовенства решился на это, - просто силой взяли. Барин ихний, Михайло
Максимыч, буян и самодур был известный.
- Буян не буян, а вашей барыне, сколь ни обидчица она была, не уступал,
извините нас на том. Тягаться тоже с ним за Полянские луга вздумала, много
взяла! Шалишь-мамонишь, на грех наводишь! Ничего, говорит, ваша взяла,
только смотрите, чтобы после рыло не было в крови...
- Кому-нибудь одному уж, сударыня, речь вести, либо вам, либо мне, -
возразил с чувством собственного достоинства старик.
- Перестань, Грачиха, - прикрикнул я, - рассказывай, Яков Иваныч.
- Что, сударь, рассказывать, - продолжал он, - не венчанье, а грех
только был. Село Вознесенское, может быть, и вы изволите знать, так там это
происходило; вбежал этот барин Михайло Максимыч к священнику. Отец Александр
тогда был, Крестовоздвиженской прозывался, священник из простых, непоучный,
а жизни хорошей и смирной. "Молебен, батюшка, говорит, желаю отслужить,
выезжаю сейчас в Питербург, так сделайте милость, пожалуйте в божий храм".
Священник" никакого подозрения не имевши, идет и видит, что церковь отперта,
у клироса стоит какая-то дама, платком сглуха закутанная, и Федор Гаврилыч.
Как только они вошли, Федор Гаврилыч двери церковные на замок и ключ кладет
себе в карман, а Михайло Максимыч вынимает из кармана пистолет и прямо
говорит: "Ну, говорит, отец Александр, что вы желаете: сто рублей денег
получить али вот этого? Вы, говорит, должны сейчас обвенчать Федора
Гаврилыча на Ольге Николавне, а без того мы вас из церкви ж
раз, другой, нет толку - ветром относит. Свечка, глядят, горит еще в
мезонине, а уговор такой с барышней был, что как свечка погаснет, значит,
она на крыльцо вышла. Барин наш как шаркнет его по шиворотку. "Свисти,
говорит, каналья, по-настоящему, по-разбойничьи!" Мишутка как верескнет,
только грачи в роще с гнезд поднялись и закаркали. Глядь, свечка потухла.
Федор Гаврилыч сейчас из пошевней вон, суметом через сад на красный двор и в
сени. Глядит, барышня выскочила в одном капотчике. "Ах, говорит, душечка,
Оленька, как это вы без теплого платья!" Сейчас долой с своих плеч свою
медвежью шубу, завернул в нее свою миленькую с ручками и с ножками, поднял,
как малого ребенка на руки - и в пошевни. "Пошел!" - говорят. Мишутка тронул
было сразу, коренная хватила, трах обе завертки пополам. "Батюшка, барин,
говорит, завертки выдали!" Барин наш только вскочил на ноги, выхватил у него
вожжи да как крикнет: "Курьерка, грабят!" - и каковы только эти лошади были:
услыхав его голос, две выносные три версты целиком по сумету несли, а там
уж, смотрят, народ из усадьбы высыпал верхами и с кольями, не тут-то было:
баре наши в первой приход в церковь и повенчанье сделали: здравствуйте,
значит, честь имеем вас поздравить.
- Славно, старуха, рассказала! - воскликнул я.
- Э! - воскликнула, в свою очередь, Грачиха. - Ты разбери-ка еще эту
старуху, меня все баре любят, ей-богу.
- Постой, погоди, - перебил я, - священник, значит, был уже подговорен?
- Не знаю, чего не знаю, так не скажу, не знаю, - отвечала Грачиха.
- Какое, сударь, подговорен, - начал Яков Иванов, как бы погруженный,
по-видимому, в свои размышления, но, кажется, не пропустивший ни слова из
нашего разговора. - Знавши нашу госпожу, - продолжал он, - кто бы из
духовенства решился на это, - просто силой взяли. Барин ихний, Михайло
Максимыч, буян и самодур был известный.
- Буян не буян, а вашей барыне, сколь ни обидчица она была, не уступал,
извините нас на том. Тягаться тоже с ним за Полянские луга вздумала, много
взяла! Шалишь-мамонишь, на грех наводишь! Ничего, говорит, ваша взяла,
только смотрите, чтобы после рыло не было в крови...
- Кому-нибудь одному уж, сударыня, речь вести, либо вам, либо мне, -
возразил с чувством собственного достоинства старик.
- Перестань, Грачиха, - прикрикнул я, - рассказывай, Яков Иваныч.
- Что, сударь, рассказывать, - продолжал он, - не венчанье, а грех
только был. Село Вознесенское, может быть, и вы изволите знать, так там это
происходило; вбежал этот барин Михайло Максимыч к священнику. Отец Александр
тогда был, Крестовоздвиженской прозывался, священник из простых, непоучный,
а жизни хорошей и смирной. "Молебен, батюшка, говорит, желаю отслужить,
выезжаю сейчас в Питербург, так сделайте милость, пожалуйте в божий храм".
Священник" никакого подозрения не имевши, идет и видит, что церковь отперта,
у клироса стоит какая-то дама, платком сглуха закутанная, и Федор Гаврилыч.
Как только они вошли, Федор Гаврилыч двери церковные на замок и ключ кладет
себе в карман, а Михайло Максимыч вынимает из кармана пистолет и прямо
говорит: "Ну, говорит, отец Александр, что вы желаете: сто рублей денег
получить али вот этого? Вы, говорит, должны сейчас обвенчать Федора
Гаврилыча на Ольге Николавне, а без того мы вас из церкви ж