ашей старой барыней делать поминовение за упокой
праведной души Ольги Николавны, вы по начальству пошли и стали доказывать,
аки бы Федор Гаврилыч с настоящим разбойником Иваном Фаддеичем приезжал,
деньги все обрал и внучку украл. Барин наш пытал заявлять всем начальникам,
что это не разбойник какой, а он приезжал: "Ну, когда я виноват, говорит,
так и спрашивай с меня!.." - так и веры, паря, никто не хотел иметь. Что уж
тут говорить: сам Иван Фаддеич, разбойник бы, кажись, так и тот, перед
кобылой стоявши, говорил: "Православные, говорит, христиане, может быть, мне
живому из-под кнута не встать, в семидесяти душах человеческих убитых я
покаянье сделал, а что, говорит, у генеральши в Богородском не бывал и
барина Федора Гаврилыча не знаю".
- Этого, сударыня, мы не знаем и знать того не могли, - возразил Яков
Иванов, - не мы его судили, а закон.
- Сами вы, любезный, законы-то хорошо знали да подводили... На-ка,
какой закон нашел! Присудили хоть бы Федора Гаврилыча ни за что ни про что,
за одно только смиренство его, присудили на поселенье, - экие, паря, законы
нашли.
- Того и стоил, туда ему и дорога была, - произнес Яков Иванов, как бы
сам с собой.
- Бог знает, кому туда дорога-то шла, - возразила Грачиха, - не тот,
может, только туда попал. Старой вашей барыне на наших глазах еще в сей
жизни плата божья была. Не в мою меру будь сказано, как померла, так язык на
два аршина вытянулся, три раза в гробу повертывалась, не скроешь этого
дела-то, похорон совершать, почесть, не могли по-должному, словно колдунью
какую предавали земле, страх и ужас был на всех.
При этих словах Грачихи избеная дверь с шумом растворилась, стоявший на
полочке около задней стены штоф повалился и зазвенел, дремавший на голбце
кот фыркнул, махнул одним прыжком через всю избу и спрятался под лавку. Мы
все невольно вздрогнули, Яков Иванов побледнел. В полумраке в дверях
показалась фигура с растрепанными волосами, с истощенным лицом, в пальто
сверху, а под ним в красной рубашке, в плисовых штанах и в козловых с
высокими голенищами сапогах. За ним выступала другая физиономия, с
рыжеватой, клинообразной бородой и с плутоватыми, уплывшими внутрь глазами,
и одетая в аккуратно подпоясанную бекешку.
- Ой, чтоб вас, псы, испугали! - воскликнула Грачиха.
- Кто мне смеет водки не давать? - осипло проговорила растрепанная
фигура.
Я догадался, что это был охотник с хозяином.
- Пошел, пошел в свое место, господа здесь, - проговорила Грачиха.
Охотник обвел избу своими воспаленными глазами и остановил их на мне;
потом, приложив руку к фуражке, проговорил:
- Честь имею явиться: гусарского Ермаланского полка рядовой!
Здравствуйте, дедушка и бабушка! - прибавил он и потом опустился на лавку
около старушки, схватил ее за руку и поцеловал; при этом у него навернулись
слезы.
- Дедушка у меня умная голова - министр! Дедушка мой министр! -
говорил, хватая себя за голову и с какой-то озлобленной улыбкой, гуляка. -
Вы дурак, хозяин мой, подай торбан{429}, - продолжал он и, тотчас же
обратившись ко мне, присовокупил: - Позвольте мне поиграть на торбане.
Клинообразный мужик стоял в недоумении.
- Пошел! Марш! - крикнул охотник.
Хозяин ушел.
- Дедушка мой, министр, изволил приказанье отдать, чтоб быть ему по
торговой части: "Галстуки,
праведной души Ольги Николавны, вы по начальству пошли и стали доказывать,
аки бы Федор Гаврилыч с настоящим разбойником Иваном Фаддеичем приезжал,
деньги все обрал и внучку украл. Барин наш пытал заявлять всем начальникам,
что это не разбойник какой, а он приезжал: "Ну, когда я виноват, говорит,
так и спрашивай с меня!.." - так и веры, паря, никто не хотел иметь. Что уж
тут говорить: сам Иван Фаддеич, разбойник бы, кажись, так и тот, перед
кобылой стоявши, говорил: "Православные, говорит, христиане, может быть, мне
живому из-под кнута не встать, в семидесяти душах человеческих убитых я
покаянье сделал, а что, говорит, у генеральши в Богородском не бывал и
барина Федора Гаврилыча не знаю".
- Этого, сударыня, мы не знаем и знать того не могли, - возразил Яков
Иванов, - не мы его судили, а закон.
- Сами вы, любезный, законы-то хорошо знали да подводили... На-ка,
какой закон нашел! Присудили хоть бы Федора Гаврилыча ни за что ни про что,
за одно только смиренство его, присудили на поселенье, - экие, паря, законы
нашли.
- Того и стоил, туда ему и дорога была, - произнес Яков Иванов, как бы
сам с собой.
- Бог знает, кому туда дорога-то шла, - возразила Грачиха, - не тот,
может, только туда попал. Старой вашей барыне на наших глазах еще в сей
жизни плата божья была. Не в мою меру будь сказано, как померла, так язык на
два аршина вытянулся, три раза в гробу повертывалась, не скроешь этого
дела-то, похорон совершать, почесть, не могли по-должному, словно колдунью
какую предавали земле, страх и ужас был на всех.
При этих словах Грачихи избеная дверь с шумом растворилась, стоявший на
полочке около задней стены штоф повалился и зазвенел, дремавший на голбце
кот фыркнул, махнул одним прыжком через всю избу и спрятался под лавку. Мы
все невольно вздрогнули, Яков Иванов побледнел. В полумраке в дверях
показалась фигура с растрепанными волосами, с истощенным лицом, в пальто
сверху, а под ним в красной рубашке, в плисовых штанах и в козловых с
высокими голенищами сапогах. За ним выступала другая физиономия, с
рыжеватой, клинообразной бородой и с плутоватыми, уплывшими внутрь глазами,
и одетая в аккуратно подпоясанную бекешку.
- Ой, чтоб вас, псы, испугали! - воскликнула Грачиха.
- Кто мне смеет водки не давать? - осипло проговорила растрепанная
фигура.
Я догадался, что это был охотник с хозяином.
- Пошел, пошел в свое место, господа здесь, - проговорила Грачиха.
Охотник обвел избу своими воспаленными глазами и остановил их на мне;
потом, приложив руку к фуражке, проговорил:
- Честь имею явиться: гусарского Ермаланского полка рядовой!
Здравствуйте, дедушка и бабушка! - прибавил он и потом опустился на лавку
около старушки, схватил ее за руку и поцеловал; при этом у него навернулись
слезы.
- Дедушка у меня умная голова - министр! Дедушка мой министр! -
говорил, хватая себя за голову и с какой-то озлобленной улыбкой, гуляка. -
Вы дурак, хозяин мой, подай торбан{429}, - продолжал он и, тотчас же
обратившись ко мне, присовокупил: - Позвольте мне поиграть на торбане.
Клинообразный мужик стоял в недоумении.
- Пошел! Марш! - крикнул охотник.
Хозяин ушел.
- Дедушка мой, министр, изволил приказанье отдать, чтоб быть ему по
торговой части: "Галстуки,