, но губы его шевелились, и, как
мне казалось, он шептал молитву за упокой души его благодетельницы. Я между
тем смотрел внимательно на Алену Игнатьевну. Лицо у ней горело, и она
сидела, потупив свои добрые глаза. Я видел, что нравственное участие ее было
на стороне барышни Ольги Николавны, и она не смела только возражать мужу,
но, кажется, думала иначе, как он думает. А между тем, вспомнилось мне, у
этих стариков на плечах их собственный внук, пропившийся и продавшийся в
солдаты, но они об нем как будто бы и забыли, как забывают на минуту старую
и давно терзающую болезнь. При этой мысли мне сделалось как-то совестно
расспрашивать их о господах, и беседа наша, вероятно бы, прекратилась, но
спасибо Грачихе; как и когда она вернулась в избу, я не видал, только вдруг
опять явилась из-за перегородки и с лицом, еще более покрасневшим.
- Под караулом барышню держали, словно арестантку какую, - начала она с
какой-то цинической усмешкой, - три старухи были приставлены в надсмотрщицы,
чтобы, коли одна спит али дремлет, так чтоб другая стерегла, на молодых уж
не надеялись, горничную девушку ее на поселенье присудили было сослать. -
При последних словах Грачиха кивком головы указала на Якова Иванова. - Да та
тоже не глупа девка, хвост им показала, через двадцать лет уж после в скитах
нашли. Немало страму было на весь околоток, и сколь, кажется, ни скрытно
делали, а тоже все знали и все молодую барышню и Федора Гаврилыча жалели.
- Все жалели, - подтвердила шепотом Алена Игнатьевна, вздохнув и подняв
глаза кверху.
- Как, мать, не жалеть-то! - подхватила Грачиха. - Хоть бы наш барин
Михайло Максимыч любил Федора Гаврилыча; как в город ехать, все уж вместе, и
у покойного тятеньки кажинный раз приставали. Я еще молода-молодехонька
была, а тоже помню: покойный Михайло Максимыч все ведь со мной заигрывал, ну
и тот раз, как треснет меня по спине, да и говорит: "Катюшка, говорит, научи
нас, как нам из Богородского барышню украсть?" - "А я, говорю, почем знаю".
- "Али, говорит, дура, тебя никогда не воровывали, а ты все своей волей
ходишь?" - "Все, говорю, своей волей хожу"; так оба и покатились со смеху.
Врунья я смолоду была, а, пожалуй, и теперь такая.
- И теперь такая, - подтвердил я, - впрочем, ты про себя не
рассказывай, а говори, как барышню украли, если знаешь.
- Знаю, все знаю, не такой человек Грачиха, чтоб она чего не знала, -
отвечала толстуха, ударив себя рукой по жирной груди.
- Украли! - продолжала она, встряхнув головой и приподняв брови. -
Хитрое было дело эким господам украсть. Старик правду говорил, что прежние
баре были соколы. Как бы теперь этак они на фатеру приехали, не стали бы
стариковские сказки слушать, а прямо, нет ли где беседы, молодых бабенок да
девушек оглядывать. Барину нашему еще бы не украсть, важное дело... Как
сказал он: "Друг Феденька! Надейся на меня, я тебе жену украду и первого
сына у тебя окрещу!" Как сказал, так и сделал.
- Сделал?
- Сделал. Семь крестов носил он за свое молодечество, в полку дали!
Тройка лошадей у него была отличнеющая, курьеркой так и звалась... "Моя,
говорит, курьерка из воды сухого, из огня непаленого вынесет" - и
вынашивала! Кучеренко, Мишутка был тогда, на семь верст свистал, слышно
было; подъехали к Богородскому ночным временем, а метелица, вьюга поднялась,
так и вьет и вьет, как в котле кипи
мне казалось, он шептал молитву за упокой души его благодетельницы. Я между
тем смотрел внимательно на Алену Игнатьевну. Лицо у ней горело, и она
сидела, потупив свои добрые глаза. Я видел, что нравственное участие ее было
на стороне барышни Ольги Николавны, и она не смела только возражать мужу,
но, кажется, думала иначе, как он думает. А между тем, вспомнилось мне, у
этих стариков на плечах их собственный внук, пропившийся и продавшийся в
солдаты, но они об нем как будто бы и забыли, как забывают на минуту старую
и давно терзающую болезнь. При этой мысли мне сделалось как-то совестно
расспрашивать их о господах, и беседа наша, вероятно бы, прекратилась, но
спасибо Грачихе; как и когда она вернулась в избу, я не видал, только вдруг
опять явилась из-за перегородки и с лицом, еще более покрасневшим.
- Под караулом барышню держали, словно арестантку какую, - начала она с
какой-то цинической усмешкой, - три старухи были приставлены в надсмотрщицы,
чтобы, коли одна спит али дремлет, так чтоб другая стерегла, на молодых уж
не надеялись, горничную девушку ее на поселенье присудили было сослать. -
При последних словах Грачиха кивком головы указала на Якова Иванова. - Да та
тоже не глупа девка, хвост им показала, через двадцать лет уж после в скитах
нашли. Немало страму было на весь околоток, и сколь, кажется, ни скрытно
делали, а тоже все знали и все молодую барышню и Федора Гаврилыча жалели.
- Все жалели, - подтвердила шепотом Алена Игнатьевна, вздохнув и подняв
глаза кверху.
- Как, мать, не жалеть-то! - подхватила Грачиха. - Хоть бы наш барин
Михайло Максимыч любил Федора Гаврилыча; как в город ехать, все уж вместе, и
у покойного тятеньки кажинный раз приставали. Я еще молода-молодехонька
была, а тоже помню: покойный Михайло Максимыч все ведь со мной заигрывал, ну
и тот раз, как треснет меня по спине, да и говорит: "Катюшка, говорит, научи
нас, как нам из Богородского барышню украсть?" - "А я, говорю, почем знаю".
- "Али, говорит, дура, тебя никогда не воровывали, а ты все своей волей
ходишь?" - "Все, говорю, своей волей хожу"; так оба и покатились со смеху.
Врунья я смолоду была, а, пожалуй, и теперь такая.
- И теперь такая, - подтвердил я, - впрочем, ты про себя не
рассказывай, а говори, как барышню украли, если знаешь.
- Знаю, все знаю, не такой человек Грачиха, чтоб она чего не знала, -
отвечала толстуха, ударив себя рукой по жирной груди.
- Украли! - продолжала она, встряхнув головой и приподняв брови. -
Хитрое было дело эким господам украсть. Старик правду говорил, что прежние
баре были соколы. Как бы теперь этак они на фатеру приехали, не стали бы
стариковские сказки слушать, а прямо, нет ли где беседы, молодых бабенок да
девушек оглядывать. Барину нашему еще бы не украсть, важное дело... Как
сказал он: "Друг Феденька! Надейся на меня, я тебе жену украду и первого
сына у тебя окрещу!" Как сказал, так и сделал.
- Сделал?
- Сделал. Семь крестов носил он за свое молодечество, в полку дали!
Тройка лошадей у него была отличнеющая, курьеркой так и звалась... "Моя,
говорит, курьерка из воды сухого, из огня непаленого вынесет" - и
вынашивала! Кучеренко, Мишутка был тогда, на семь верст свистал, слышно
было; подъехали к Богородскому ночным временем, а метелица, вьюга поднялась,
так и вьет и вьет, как в котле кипи