а любили слушать. "Не
прикажете ли, говорю, сударыня, сказочку вам рассказать?" Они сначала
рассмехнулись и только головкой помотали, а потом опять заплакали. Чем их
утешать да уговаривать, и сама не знаю! Взяла да Федора Гаврилыча и
похвалила, что умен и хорош он очень, так не поверите, сударь, словно
барышня моя ожила, дыханье даже перевести хорошенько не могут. "Нравится,
говорит, он тебе, Аленушка?" - "Нравится, говорю, сударыня, и вся наша
прислуга их любит и хвалит". - "Вот видишь, говорит, вы - служанки, а
хвалите его, а бабушка так нет... видно, она, говорит, не хочет моего
счастия, а хочет уложить меня в могилу, - бог с ней". - "Полноте, говорю,
сударыня, как это может быть: бабенька вас любит и так только, может быть,
на первых порах изволили разгневаться, а после сердце их отойдет. Коли,
говорю, Федор Гаврилыч вам мил, что ж ей тому препятствовать". - "Ах, нет,
говорит, Аленушка, он бедный и незнатный, а бабушка моя гордая".
- Что же старая ваша барыня? - спросил я.
- Старушка с виду ничего не показывали: скрытны чрезвычайно были-с! -
отвечала Алена Игнатьевна. - Барышня пролежали в постели целый день, на
другой день тоже: пищи никакой не принимают, что ни на есть чашка чаю, так и
той в день не выкушают, сами из себя худеют, бледнеют, а бабенька хоть бы
спросили, точно их совсем и на свете не бывало; по тому только и приметно,
что сердце ихнее болело, что еще, кажется, больше прежнего строги стали к
нам, прислуге. Старая девица за ними ходила, любимица ихняя; бывало, всех
нас девушек кличкой кликали, а ту всегда по имени и отчеству называли, и на
ту изволили за что-то разгневаться и сослали со своих глаз в скотную;
приказчику тоже, что-то неладно на докладе доложил, того из своих рук
изволили клюкой поучить. Мы уж, горничные девушки, не знаем, как и ступить,
того и ждем, что над кем-нибудь гнев свой сорвут.
- Все бы это ничего, ничего бы дальше этого не пошло, если бы не эта
мерзкая девчонка, фрелина нашей барышни: от ней весь сыр-бор потом и
загорелся, - перебил резким тоном Яков Иванов.
В старческом дрожащем его голосе так и слышалась накипевшая желчь.
- Что ж тут горничная сделала? - спросил я.
- Передатчицей стала, - отвечал Яков Иванов прежним тоном, - записки
стала переносить туда и оттуда к барышне - ветреная, безнравственная была
девчонка, и теперь, сударь, сердце кровью обливается, как подумаешь, что
барышня наша была перед тем, истинно сказать, почтительной и послушной
внукой, как следует истинной христианке, а тут что из нее вдруг стало: сама
к бабеньке не является, а пишет письмо, что либо бегут с своим нареченным
женихом, либо руки на себя наложат. Каково было старушке читать эти строки!
Конечно, что они и тут своего геройского духа не потеряли. При мне это было,
стукнули своей табакеркой золотой по столу: "Так не бывать же, говорят, ни
тому, ни другому", а надобно спросить, что чувствовала их душа, зная, что
они делали, и видя, чем им за это платят. Ваше высокоблагородие сами, может
быть, имеете детей и можете понять, сколь легка для их родительского сердца
неблагодарность за все об них попечения? Может быть, до сей поры кости нашей
госпожи и благодетельницы содрогаются в могиле от этого!
Старик произнес последние слова эти с какою-то драматическою
торжественностью и снова поникнул головою
прикажете ли, говорю, сударыня, сказочку вам рассказать?" Они сначала
рассмехнулись и только головкой помотали, а потом опять заплакали. Чем их
утешать да уговаривать, и сама не знаю! Взяла да Федора Гаврилыча и
похвалила, что умен и хорош он очень, так не поверите, сударь, словно
барышня моя ожила, дыханье даже перевести хорошенько не могут. "Нравится,
говорит, он тебе, Аленушка?" - "Нравится, говорю, сударыня, и вся наша
прислуга их любит и хвалит". - "Вот видишь, говорит, вы - служанки, а
хвалите его, а бабушка так нет... видно, она, говорит, не хочет моего
счастия, а хочет уложить меня в могилу, - бог с ней". - "Полноте, говорю,
сударыня, как это может быть: бабенька вас любит и так только, может быть,
на первых порах изволили разгневаться, а после сердце их отойдет. Коли,
говорю, Федор Гаврилыч вам мил, что ж ей тому препятствовать". - "Ах, нет,
говорит, Аленушка, он бедный и незнатный, а бабушка моя гордая".
- Что же старая ваша барыня? - спросил я.
- Старушка с виду ничего не показывали: скрытны чрезвычайно были-с! -
отвечала Алена Игнатьевна. - Барышня пролежали в постели целый день, на
другой день тоже: пищи никакой не принимают, что ни на есть чашка чаю, так и
той в день не выкушают, сами из себя худеют, бледнеют, а бабенька хоть бы
спросили, точно их совсем и на свете не бывало; по тому только и приметно,
что сердце ихнее болело, что еще, кажется, больше прежнего строги стали к
нам, прислуге. Старая девица за ними ходила, любимица ихняя; бывало, всех
нас девушек кличкой кликали, а ту всегда по имени и отчеству называли, и на
ту изволили за что-то разгневаться и сослали со своих глаз в скотную;
приказчику тоже, что-то неладно на докладе доложил, того из своих рук
изволили клюкой поучить. Мы уж, горничные девушки, не знаем, как и ступить,
того и ждем, что над кем-нибудь гнев свой сорвут.
- Все бы это ничего, ничего бы дальше этого не пошло, если бы не эта
мерзкая девчонка, фрелина нашей барышни: от ней весь сыр-бор потом и
загорелся, - перебил резким тоном Яков Иванов.
В старческом дрожащем его голосе так и слышалась накипевшая желчь.
- Что ж тут горничная сделала? - спросил я.
- Передатчицей стала, - отвечал Яков Иванов прежним тоном, - записки
стала переносить туда и оттуда к барышне - ветреная, безнравственная была
девчонка, и теперь, сударь, сердце кровью обливается, как подумаешь, что
барышня наша была перед тем, истинно сказать, почтительной и послушной
внукой, как следует истинной христианке, а тут что из нее вдруг стало: сама
к бабеньке не является, а пишет письмо, что либо бегут с своим нареченным
женихом, либо руки на себя наложат. Каково было старушке читать эти строки!
Конечно, что они и тут своего геройского духа не потеряли. При мне это было,
стукнули своей табакеркой золотой по столу: "Так не бывать же, говорят, ни
тому, ни другому", а надобно спросить, что чувствовала их душа, зная, что
они делали, и видя, чем им за это платят. Ваше высокоблагородие сами, может
быть, имеете детей и можете понять, сколь легка для их родительского сердца
неблагодарность за все об них попечения? Может быть, до сей поры кости нашей
госпожи и благодетельницы содрогаются в могиле от этого!
Старик произнес последние слова эти с какою-то драматическою
торжественностью и снова поникнул головою