тоже у нас большой, аллеи темные, в другую
солнце круглый день не заглянет, бабенька после обеда лягут почивать, а они
по аллеям этим пойдут гулять с глазу на глаз, очень было заметно даже для
нас, для прислуги, - все, почесть, видели и знали.
- Если бы я тем временем дома был, дело бы не пошло так далеко; я на
первых бы порах доложил госпоже, - перебил Яков Иванов.
- Докладывать госпоже, Яков Иваныч, как бы еще изволили они принять;
сами знаете, не любили, чтоб их учили, а больше того и барышню за их
ангельскую доброту и кротость жалели, - возразила вполголоса Алена
Игнатьевна и снова потупила свои мягкие и добрые глаза.
- Каким же образом открылось? - спросил я.
- Через маменьку Федора Гаврилыча, Аграфену Григорьевну, - продолжала
Алена Игнатьевна, - люди их тоже после рассказывали, так как стала она
говорить сыну: "Приехал ты через кои веки к матери на побывку, а все свое
время проводишь у Катерины Евграфовны", а он ей на это говорит: "Маменька,
говорит, я должен вам сказать, что мне очень нравится Ольга Николавна, а
также и я им". Аграфена Григорьевна очень тому обрадовалась.
- Еще бы, - заметил с насмешкою Яков Иванов, - по пословице: залетели
вороны в большие хоромы! Только бы прежде надо было подумать, что такое они
значут и что значит наша барышня.
- Свое детище, Яков Иваныч, до кого ни доведись, всякому дорого и мило,
- скромно и с почтением возразила Алена Игнатьевна и потом снова обратилась
ко мне. - Думавши, может быть, так, что госпожа наша Федора Гаврилыча
изволят ласкать и принимать, они и понадеялись.
Старый дворецкий, как бы не утерпевший с досады, опять перебил жену:
- Деревня, деревня и есть: барыня эта, Аграфена Григорьевна, только что
из дворянского рода шла, а женщина была самого деревенского, бабьего
рассудку.
- Что ж они, сватались? - спросил я.
- Как же-с, - отвечал Яков Иванов, и лицо его окончательно приняло
какое-то озлобленное выражение. - В самый, кажется, летний Николин день
приехала к нам эта Аграфена Григорьевна, и что-то уж очень нарядная.
Генеральша наша и смеется ей: "Что это, мать моя, как расфрантилась?" Она
поцеловала у ней ручку и говорит: "Как же, говорит, ваше превосходительство,
мне в этакой дом ехать не нарядной". Севши после этих слов, по приглашению
нашей госпожи, в кресла, заводит разговор о сыне своем. "Очень, говорит,
Катерина Евграфовна, вами благодарна, что вы моего Феденьку изволите так
принимать". - "Отчего, - говорит на это госпожа наша, - мне его не
принимать: чем у тебя там по глупым вашим поседкам по избам бегать, пускай
лучше у меня бывает, по крайней мере насчет обращения чем-нибудь заняться
может, а он мальчик неглупый и, кажется, добрый". Похвалила, знаете, больше
из жалости, а это еще больше придало гонору этой госпоже Аграфене
Григорьевне. "Да, говорит, матушка Катерина Евграфовна, должна я, грешница,
благодарить бога: хотя в супружестве большого счастия не имела (потому что,
с позволения доложить, покойный муж ее, занимаясь сам хмелем, через два дни
в третий бил ее за ее глупость). Весь свой век изжила в горестях и
недостатках (простее того сказать, на постных щах круглый год), но зато,
говорит, за все это в сыне моем имею теперь утешение. Службу свою, по
желанию моему, он оставляет и будет жить при мне, и теперь бы такое с ни
солнце круглый день не заглянет, бабенька после обеда лягут почивать, а они
по аллеям этим пойдут гулять с глазу на глаз, очень было заметно даже для
нас, для прислуги, - все, почесть, видели и знали.
- Если бы я тем временем дома был, дело бы не пошло так далеко; я на
первых бы порах доложил госпоже, - перебил Яков Иванов.
- Докладывать госпоже, Яков Иваныч, как бы еще изволили они принять;
сами знаете, не любили, чтоб их учили, а больше того и барышню за их
ангельскую доброту и кротость жалели, - возразила вполголоса Алена
Игнатьевна и снова потупила свои мягкие и добрые глаза.
- Каким же образом открылось? - спросил я.
- Через маменьку Федора Гаврилыча, Аграфену Григорьевну, - продолжала
Алена Игнатьевна, - люди их тоже после рассказывали, так как стала она
говорить сыну: "Приехал ты через кои веки к матери на побывку, а все свое
время проводишь у Катерины Евграфовны", а он ей на это говорит: "Маменька,
говорит, я должен вам сказать, что мне очень нравится Ольга Николавна, а
также и я им". Аграфена Григорьевна очень тому обрадовалась.
- Еще бы, - заметил с насмешкою Яков Иванов, - по пословице: залетели
вороны в большие хоромы! Только бы прежде надо было подумать, что такое они
значут и что значит наша барышня.
- Свое детище, Яков Иваныч, до кого ни доведись, всякому дорого и мило,
- скромно и с почтением возразила Алена Игнатьевна и потом снова обратилась
ко мне. - Думавши, может быть, так, что госпожа наша Федора Гаврилыча
изволят ласкать и принимать, они и понадеялись.
Старый дворецкий, как бы не утерпевший с досады, опять перебил жену:
- Деревня, деревня и есть: барыня эта, Аграфена Григорьевна, только что
из дворянского рода шла, а женщина была самого деревенского, бабьего
рассудку.
- Что ж они, сватались? - спросил я.
- Как же-с, - отвечал Яков Иванов, и лицо его окончательно приняло
какое-то озлобленное выражение. - В самый, кажется, летний Николин день
приехала к нам эта Аграфена Григорьевна, и что-то уж очень нарядная.
Генеральша наша и смеется ей: "Что это, мать моя, как расфрантилась?" Она
поцеловала у ней ручку и говорит: "Как же, говорит, ваше превосходительство,
мне в этакой дом ехать не нарядной". Севши после этих слов, по приглашению
нашей госпожи, в кресла, заводит разговор о сыне своем. "Очень, говорит,
Катерина Евграфовна, вами благодарна, что вы моего Феденьку изволите так
принимать". - "Отчего, - говорит на это госпожа наша, - мне его не
принимать: чем у тебя там по глупым вашим поседкам по избам бегать, пускай
лучше у меня бывает, по крайней мере насчет обращения чем-нибудь заняться
может, а он мальчик неглупый и, кажется, добрый". Похвалила, знаете, больше
из жалости, а это еще больше придало гонору этой госпоже Аграфене
Григорьевне. "Да, говорит, матушка Катерина Евграфовна, должна я, грешница,
благодарить бога: хотя в супружестве большого счастия не имела (потому что,
с позволения доложить, покойный муж ее, занимаясь сам хмелем, через два дни
в третий бил ее за ее глупость). Весь свой век изжила в горестях и
недостатках (простее того сказать, на постных щах круглый год), но зато,
говорит, за все это в сыне моем имею теперь утешение. Службу свою, по
желанию моему, он оставляет и будет жить при мне, и теперь бы такое с ни