цкий продолжал
насильно улыбаться. Мне сделалось его жаль; понятно, что плутовка Грачиха в
прежние времена не стала бы и не посмела так с ним разговаривать. Несколько
времени мы молчали, но тут я вспомнил тоже рассказы матушки о том, что у
старухи Пасмуровой было какое-то романическое приключение, что внучка ее
влюбилась в молодого человека и бежала с ним ночью. Интересуясь узнать
подробности, я начал издалека:
- Что эта дура Грачиха врет, что барыня ваша заела внучкин век! -
сказал я будто к слову.
- На ветер лаять все можно, - отвечал Яков Иванов, - а коли человек в
рассудке, так он никогда сказать того не может, чтоб госпожа наша внучки
своей не любила всем сердцем, только конечно, что по своей привязанности к
ним ожидали, что какой-нибудь принц или граф будет им супругом, и сколь
много у нашей барышни ни было женихов по губернии, всем генеральша одно
отвечала: "Ищите себе другой невесты, а Оленька моя вам не пара, если быть
ей в замужестве, так быть за придворным". И было бы так: невеста наша была
не заурядная, хоть бы насчет состояния, полторы тысячи душ впереди, сама
ученая по-французски, по-немецки, из себя красавица.
- Красоты, кажется, была такой, - вмешалась Алена Игнатьевна, - что
редкостно на картинках таких красавиц изображают. Приехала тогда из ученья
из Питербурга к бабеньке: молоденькая, розовая, румяная, платья тогда,
по-старинному сказать, носили без юбок, перетянутся, волосы уберут,
причешут, братец мне родной - парикмахер - был нарочно для того выписан из
Питербурга, загляденье для нас, рабынь, было: словно солнце выйдет поутру из
своих комнат.
- За кого же она вышла? - спросил я.
Яков Иванов при этом вопросе только покачал головой.
- Соседка тут была около нас, бедная дворянка, - отвечал он, - так за
сына ее изволила выйти, молодого офицера, всего еще в прапорщичьем чине, и
так как крестником нашей старой госпоже приходился, приехал тогда в отпуск,
является: "Маменька да маменька крестная, не оставьте вашими милостями,
позвольте бывать у вас". Ну и генеральша наша принимала, разумея так, что
еще мальчик. "Поди, Феденька, подай моську, позови Якова, вели давать
чай..." Почесть что держала на посылках, а он вообразил себе другое. Барышне
нашей, по молодости ее лет, также приглянулся, девица была еще неопытная,
хотя в богатстве родилась и выросла, а людей тоже мало видала.
- Как же у них все это шло, хотелось бы мне знать? - сказал я.
- Вначале я и не знаю хорошенько, без меня это было, в Питербурге тогда
целый год по делам госпожи хлопотал, - отвечал Яков Иванов, - вон она вам
лучше расскажет, на ее глазах все это происходило, - прибавил он, указав
головой на жену.
- Как же это, Алена Игнатьевна, а? - обратился я к старушке.
Она потупила жеманно голову и начала:
- Дело, сударь, происходило: ездил да ездил к нам молодой барин Федор
Гаврилыч, и сердце сердцу весть подает - не то, что в барском роде, а и в
нашем холопском. Барышня наша, так доложить, на фортепьянах была большая
музыканша, а Федор Гаврилыч на флейте играли, ну и стали тешить себя, играли
вместе, старушка даже часто сама приказывала: "Подите, дети, побренчите
что-нибудь", или когда вечером музыкантам прикажут играть, а их заставит
танцевать разные мазурки и лекосезы, а не то в карты займутся, либо книжку
промеж собой читают. Сад был
насильно улыбаться. Мне сделалось его жаль; понятно, что плутовка Грачиха в
прежние времена не стала бы и не посмела так с ним разговаривать. Несколько
времени мы молчали, но тут я вспомнил тоже рассказы матушки о том, что у
старухи Пасмуровой было какое-то романическое приключение, что внучка ее
влюбилась в молодого человека и бежала с ним ночью. Интересуясь узнать
подробности, я начал издалека:
- Что эта дура Грачиха врет, что барыня ваша заела внучкин век! -
сказал я будто к слову.
- На ветер лаять все можно, - отвечал Яков Иванов, - а коли человек в
рассудке, так он никогда сказать того не может, чтоб госпожа наша внучки
своей не любила всем сердцем, только конечно, что по своей привязанности к
ним ожидали, что какой-нибудь принц или граф будет им супругом, и сколь
много у нашей барышни ни было женихов по губернии, всем генеральша одно
отвечала: "Ищите себе другой невесты, а Оленька моя вам не пара, если быть
ей в замужестве, так быть за придворным". И было бы так: невеста наша была
не заурядная, хоть бы насчет состояния, полторы тысячи душ впереди, сама
ученая по-французски, по-немецки, из себя красавица.
- Красоты, кажется, была такой, - вмешалась Алена Игнатьевна, - что
редкостно на картинках таких красавиц изображают. Приехала тогда из ученья
из Питербурга к бабеньке: молоденькая, розовая, румяная, платья тогда,
по-старинному сказать, носили без юбок, перетянутся, волосы уберут,
причешут, братец мне родной - парикмахер - был нарочно для того выписан из
Питербурга, загляденье для нас, рабынь, было: словно солнце выйдет поутру из
своих комнат.
- За кого же она вышла? - спросил я.
Яков Иванов при этом вопросе только покачал головой.
- Соседка тут была около нас, бедная дворянка, - отвечал он, - так за
сына ее изволила выйти, молодого офицера, всего еще в прапорщичьем чине, и
так как крестником нашей старой госпоже приходился, приехал тогда в отпуск,
является: "Маменька да маменька крестная, не оставьте вашими милостями,
позвольте бывать у вас". Ну и генеральша наша принимала, разумея так, что
еще мальчик. "Поди, Феденька, подай моську, позови Якова, вели давать
чай..." Почесть что держала на посылках, а он вообразил себе другое. Барышне
нашей, по молодости ее лет, также приглянулся, девица была еще неопытная,
хотя в богатстве родилась и выросла, а людей тоже мало видала.
- Как же у них все это шло, хотелось бы мне знать? - сказал я.
- Вначале я и не знаю хорошенько, без меня это было, в Питербурге тогда
целый год по делам госпожи хлопотал, - отвечал Яков Иванов, - вон она вам
лучше расскажет, на ее глазах все это происходило, - прибавил он, указав
головой на жену.
- Как же это, Алена Игнатьевна, а? - обратился я к старушке.
Она потупила жеманно голову и начала:
- Дело, сударь, происходило: ездил да ездил к нам молодой барин Федор
Гаврилыч, и сердце сердцу весть подает - не то, что в барском роде, а и в
нашем холопском. Барышня наша, так доложить, на фортепьянах была большая
музыканша, а Федор Гаврилыч на флейте играли, ну и стали тешить себя, играли
вместе, старушка даже часто сама приказывала: "Подите, дети, побренчите
что-нибудь", или когда вечером музыкантам прикажут играть, а их заставит
танцевать разные мазурки и лекосезы, а не то в карты займутся, либо книжку
промеж собой читают. Сад был