трогою верностью событиям
исторических повествований, ни тесными рамками драмы, роман свободней на
ходу своем и может многое захватить и многое раскрыть.
Не достигает ли он этого на практике, как только автор задал себе
подобную задачу? Почти безошибочно можно отвечать, что нет! Некоторые
романисты нашего века, французские, немецкие и английские, пытались явно
поучать публику. В романе у Евгения Сю ("Семь смертных грехов") показано,
как наказываются на земле смертные грехи; у немцев есть, что какой-нибудь
юный лавочник высказывает столько возвышенных мыслей и благородных
чувствований, что читатель хочет не хочет, а должен, по-видимому, слушаться
сего юноши; у нас Чернышевский в романе своем "Что делать?" назначил
современному человечеству даже, какие иметь квартиры и как они должны быть
разделены. Но - увы! - это глупое человечество не устрашилось нисколько
картинами, представленными Евгением Сю, и продолжает по-прежнему творить
смертные грехи; лавочнику никто не верит в искренность его слов, и он
все-таки остается лавочником; квартир своих пока никто не делает и не
устраивает по плану автора "Что делать?", и всем сим поучительным
произведениям, полагаю, угрожает скорое и вечное забвение.
Но не такова судьба больших старых романистов. Беру их на выдержку.
Сервантес, вряд ли думавший кого-либо поучать своим "Дон-Кихотом", явил
только картину замирающего рыцарства, и она помнится всем читающим миром.
Смолет, описавший морские нравы, дал нам такие из меди литые фигуры, по
которым хорошо поймет каждый, какого закала английская раса; Вальтер Скотт
запечатлел на веки-веченские в умах человечества старую поэтическую
Шотландию; даже Жорж Занд, по-видимому, самая тенденциозная писательница -
во времена моей и Вашей молодости, Вы, конечно, это помните, она считалась у
нас в России растолковательницей и чуть ли даже не поправительницей
евангелия, но в этом случае, мне кажется, на нее совершенно клеветали, -
Жорж Занд была не проповедница, а страстная поэтическая натура, она
описывала только те среды, которые ее женское сердце или заедали, или
вдохновляли. У нас ни Пушкин, создавший нам "Евгения Онегина" и "Капитанскую
дочку", ни Лермонтов, нарисовавший "Героя нашего времени" неотразимо
крупными чертами, нисколько, кажется, не помышляли о поучении и касательно
читателя держали себя так: "На, мол, клади в мешок, а дома разберешь, что
тебе пригодно и что нет!"
В Гоголе, при всей высоте его комического полета, к сожалению, в конце
его деятельности мы видели совершенно противоположное явление. Сбитый с
толку разными своими советчиками, лишенными эстетического разума и
решительно не понимающими ни характера, ни пределов дарования великого
писателя, он еще в "Мертвых душах" пытался поучать русских людей посредством
лирических отступлений и возгласов: "Ах, тройка, птица-тройка!.." - и потом
в своем поползновении явить образец женщины в особе бессмысленной Улиньки,
после пушкинской Татьяны, и в конце концов в "Переписке с друзьями" дошел до
чертиков. Признаюсь, писем с подобными претензиями и в то же время фразистых
и пошлых я не читывал ни у одного самого глупого и бездарного писателя.
Но перехожу опять к роману, в отношении которого мое такое убеждение,
что он, как всякое художественное произведение, должен
исторических повествований, ни тесными рамками драмы, роман свободней на
ходу своем и может многое захватить и многое раскрыть.
Не достигает ли он этого на практике, как только автор задал себе
подобную задачу? Почти безошибочно можно отвечать, что нет! Некоторые
романисты нашего века, французские, немецкие и английские, пытались явно
поучать публику. В романе у Евгения Сю ("Семь смертных грехов") показано,
как наказываются на земле смертные грехи; у немцев есть, что какой-нибудь
юный лавочник высказывает столько возвышенных мыслей и благородных
чувствований, что читатель хочет не хочет, а должен, по-видимому, слушаться
сего юноши; у нас Чернышевский в романе своем "Что делать?" назначил
современному человечеству даже, какие иметь квартиры и как они должны быть
разделены. Но - увы! - это глупое человечество не устрашилось нисколько
картинами, представленными Евгением Сю, и продолжает по-прежнему творить
смертные грехи; лавочнику никто не верит в искренность его слов, и он
все-таки остается лавочником; квартир своих пока никто не делает и не
устраивает по плану автора "Что делать?", и всем сим поучительным
произведениям, полагаю, угрожает скорое и вечное забвение.
Но не такова судьба больших старых романистов. Беру их на выдержку.
Сервантес, вряд ли думавший кого-либо поучать своим "Дон-Кихотом", явил
только картину замирающего рыцарства, и она помнится всем читающим миром.
Смолет, описавший морские нравы, дал нам такие из меди литые фигуры, по
которым хорошо поймет каждый, какого закала английская раса; Вальтер Скотт
запечатлел на веки-веченские в умах человечества старую поэтическую
Шотландию; даже Жорж Занд, по-видимому, самая тенденциозная писательница -
во времена моей и Вашей молодости, Вы, конечно, это помните, она считалась у
нас в России растолковательницей и чуть ли даже не поправительницей
евангелия, но в этом случае, мне кажется, на нее совершенно клеветали, -
Жорж Занд была не проповедница, а страстная поэтическая натура, она
описывала только те среды, которые ее женское сердце или заедали, или
вдохновляли. У нас ни Пушкин, создавший нам "Евгения Онегина" и "Капитанскую
дочку", ни Лермонтов, нарисовавший "Героя нашего времени" неотразимо
крупными чертами, нисколько, кажется, не помышляли о поучении и касательно
читателя держали себя так: "На, мол, клади в мешок, а дома разберешь, что
тебе пригодно и что нет!"
В Гоголе, при всей высоте его комического полета, к сожалению, в конце
его деятельности мы видели совершенно противоположное явление. Сбитый с
толку разными своими советчиками, лишенными эстетического разума и
решительно не понимающими ни характера, ни пределов дарования великого
писателя, он еще в "Мертвых душах" пытался поучать русских людей посредством
лирических отступлений и возгласов: "Ах, тройка, птица-тройка!.." - и потом
в своем поползновении явить образец женщины в особе бессмысленной Улиньки,
после пушкинской Татьяны, и в конце концов в "Переписке с друзьями" дошел до
чертиков. Признаюсь, писем с подобными претензиями и в то же время фразистых
и пошлых я не читывал ни у одного самого глупого и бездарного писателя.
Но перехожу опять к роману, в отношении которого мое такое убеждение,
что он, как всякое художественное произведение, должен