быть рожден, а не
придуман; что, бывши плодом материального и духовного организма автора, в то
же время он должен представлять концентрированную действительность: будь то
внешняя, открытая действительность, или потаенная, психическая.
Лично меня все считают реалистом-писателем, и я именно таков, хотя в то
же время с самых ранних лет искренно и глубоко сочувствовал писателям и
другого пошиба, только желал бы одного, чтобы это дело было в умелых руках.
Подкреплю это примером. В конце тридцатых годов сильно гремел Кукольник
своими патриотическими драмами{596} и повестями из жизни художников с
бесконечными толками об искусстве. И все это мне было противно читать; я
инстинктивно чувствовал, что тут нет ни патриотизма, ни драматизма, ни
художества, ни художников, а есть только риторические крики! Затем, когда я
уже сделался студентом и прочел "Вильгельма Мейстера", не могу описать Вам
того благоговейного восторга, который овладел мною! Из бесед и разговоров
действующих лиц я познакомился с целой теорией драматического и сценического
искусства. "Гете, - воскликнул я, - точно выворачивает все мое нутро!.." Он
осветил как бы искрой электрической все, что копошилось и в моих скудных
помыслах о драматическом искусстве. Потом другой пример. В половине
сороковых годов стали появляться писатели, стремящиеся описывать тонкие
ощущения и возвышенные чувствования выводимых ими лиц. Бедняжки; они при
этом становились на цыпочки, вытягивали, сколько могли, свои мозговые руки,
чтобы дотянуться до своих не очень высоких героев, и вдруг, как бы ради
уничтожения сего направления, был переведен на русский язык (в
"Современнике", кажется) роман Гете "Предрасполагающее сродство"
(Wahlverwandschaften), где могучий поэт, видимо, без всякого труда и сверху
переставил, как шашки, несколько лиц, исполненных тончайших ощущений и
самого возвышенного образа мыслей. Ни дать ни взять, как вол обо...
муравьев...
Чувствую, почтеннейший Федор Иванович, что я написал Вам не столько
рассуждений и возражений, сколько исповедь своих мыслей и эстетических
воззрений. Но что же делать? Так написалось, и в заключение скажу еще два,
три слова. Вы мне как-то говорили: "Вы, романисты, должны нас учить, как
жить: ни религия, ни философия, ни наука вообще для этого не годятся". А мы,
романисты, с своей стороны, можем сказать: "А вы, господа критики и историки
литературы, должны нас учить, как писать!" В сущности, ни то, ни другое не
нужно, а желательно, чтобы это шло рука об руку, как это и было при
Белинском и продолжалось некоторое время после него. Белинский в этом случае
был замечательное явление: он не столько любил свои писания, сколько то, о
чем он писал, и как сам, говорят, выражался про себя, что он
"недоносок-художник..." (он, как известно, написал драму{597} и, по слухам,
неудавшуюся), и потому так высоко ценил доносков-художников.
Дружески пожимая Вашу руку, остаюсь с пожеланием всего хорошего, а паче
всего здоровья
А.Писемский.
1877 г.
Ноября 4.
С.А.УСОВУ
[3-5 декабря 1877 г., Москва].
Любезный друг
Сергей Алексеевич!
Мне нужна для эпиграфа п
придуман; что, бывши плодом материального и духовного организма автора, в то
же время он должен представлять концентрированную действительность: будь то
внешняя, открытая действительность, или потаенная, психическая.
Лично меня все считают реалистом-писателем, и я именно таков, хотя в то
же время с самых ранних лет искренно и глубоко сочувствовал писателям и
другого пошиба, только желал бы одного, чтобы это дело было в умелых руках.
Подкреплю это примером. В конце тридцатых годов сильно гремел Кукольник
своими патриотическими драмами{596} и повестями из жизни художников с
бесконечными толками об искусстве. И все это мне было противно читать; я
инстинктивно чувствовал, что тут нет ни патриотизма, ни драматизма, ни
художества, ни художников, а есть только риторические крики! Затем, когда я
уже сделался студентом и прочел "Вильгельма Мейстера", не могу описать Вам
того благоговейного восторга, который овладел мною! Из бесед и разговоров
действующих лиц я познакомился с целой теорией драматического и сценического
искусства. "Гете, - воскликнул я, - точно выворачивает все мое нутро!.." Он
осветил как бы искрой электрической все, что копошилось и в моих скудных
помыслах о драматическом искусстве. Потом другой пример. В половине
сороковых годов стали появляться писатели, стремящиеся описывать тонкие
ощущения и возвышенные чувствования выводимых ими лиц. Бедняжки; они при
этом становились на цыпочки, вытягивали, сколько могли, свои мозговые руки,
чтобы дотянуться до своих не очень высоких героев, и вдруг, как бы ради
уничтожения сего направления, был переведен на русский язык (в
"Современнике", кажется) роман Гете "Предрасполагающее сродство"
(Wahlverwandschaften), где могучий поэт, видимо, без всякого труда и сверху
переставил, как шашки, несколько лиц, исполненных тончайших ощущений и
самого возвышенного образа мыслей. Ни дать ни взять, как вол обо...
муравьев...
Чувствую, почтеннейший Федор Иванович, что я написал Вам не столько
рассуждений и возражений, сколько исповедь своих мыслей и эстетических
воззрений. Но что же делать? Так написалось, и в заключение скажу еще два,
три слова. Вы мне как-то говорили: "Вы, романисты, должны нас учить, как
жить: ни религия, ни философия, ни наука вообще для этого не годятся". А мы,
романисты, с своей стороны, можем сказать: "А вы, господа критики и историки
литературы, должны нас учить, как писать!" В сущности, ни то, ни другое не
нужно, а желательно, чтобы это шло рука об руку, как это и было при
Белинском и продолжалось некоторое время после него. Белинский в этом случае
был замечательное явление: он не столько любил свои писания, сколько то, о
чем он писал, и как сам, говорят, выражался про себя, что он
"недоносок-художник..." (он, как известно, написал драму{597} и, по слухам,
неудавшуюся), и потому так высоко ценил доносков-художников.
Дружески пожимая Вашу руку, остаюсь с пожеланием всего хорошего, а паче
всего здоровья
А.Писемский.
1877 г.
Ноября 4.
С.А.УСОВУ
[3-5 декабря 1877 г., Москва].
Любезный друг
Сергей Алексеевич!
Мне нужна для эпиграфа п