ся принять уверение в совершенном моем почтении, имею честь
пребыть
покорнейшим слугой.
А.Писемский.
10 октября
1860 г.
А.А.КРАЕВСКОМУ{579}
[Лето 1861 г.].
Милостивый государь,
Андрей Александрович!
Прошу Вас сообщить гг. Литераторам мое мнение касательно перемены
цензуры: в настоящем своем виде она существовать не может, так как только
понижает Литературу: все, что составляет серьезную мысль, она запрещает,
все, что мелко, пошло, под ее благодетельным влиянием расцветает роскошными
букетами; но, с другой стороны, и касательно цензуры карательной мы должны
поступить осторожно и, как я полагаю, прежде чем изъявлять на нее свое
желание, мы должны бы спросить о тех законах, по которым нас будут карать, и
о составе того судилища, где нас будут судить, и во всяком случае мы в этом
деле лица угнетенные и должны заявлять только свои права и желания, не
соображаясь с требованием правительства, которых мы не знаем и которые оно,
вероятно, само не пропустит. Мы же, как мне кажется, должны просить: 1)
права переводить все сочинения, вышедшие на иностранных языках, так как они
и без того не скрываются от русской публики, почти подряд знающей
иностранные языки и преспокойно покупающей эти книги у книгопродавцев и при
поездках за границу; но переведенные, они если и больше огласятся, то,
вероятно, в критических статьях вызовут и реакцию против себя; 2) права
рассуждать об всевозможных формах правительств, что почти и делается теперь,
но только в недомолвках, которые только раздражают читателей, заставляя его
предполагать бог знает какую премудрость между строками; 3) права излагать в
совершенной полноте все философские системы, будь автор Деист, Идеалист,
Материалист. В этом случае правительству опять следует поставить на вид то,
что мысль может уничтожаться только мыслью, а не квартальными и цензорами;
4) допустить сатиру в самых широких размерах. Касательно ограничения пускай
не допущено будет никакой нахальной личности ни в отношении
правительственных лиц; ни в отношении частных. Из всего этого, разумеется, у
нас половину отрежут, но все-таки мы ничего иного желать не можем и не
должны. Предположить соединение предостерегательной цензуры и карательной
нелепо - это значит прямо идти на то, чтобы вас били с двух боков; пусть оно
лучше остается, как теперь идет: цензора еще обмануть можно, а сам-то себя
не обманешь! Но опять повторяю, что покуда не будем знать положительно тех
законов, по которым нас будут казнить, то мы и в пользу карательной цензуры
не должны говорить ни слова, ни звука!
Чтобы оформить все это в официальном тоне, то я полагаю, что и записку
к министру следует начать так: "Что, ваше высокопревосходительство, прежде
всего мы желали бы знать: 1) Чего правительство требует от цензуры: того ли,
чтоб она была ослаблена, или того ли, чтоб усилена? 2) Какие установлены
будут законы цензурные, так как из ныне существующих ничего нельзя понять, и
дозволено ли нам самим будет проектировать эти законы? 3) Какого рода
судилище будет устроено над виновными, чему их именно будут подвергать и
кого именно: авторов или издателей?" - А до тех пор, пока на
пребыть
покорнейшим слугой.
А.Писемский.
10 октября
1860 г.
А.А.КРАЕВСКОМУ{579}
[Лето 1861 г.].
Милостивый государь,
Андрей Александрович!
Прошу Вас сообщить гг. Литераторам мое мнение касательно перемены
цензуры: в настоящем своем виде она существовать не может, так как только
понижает Литературу: все, что составляет серьезную мысль, она запрещает,
все, что мелко, пошло, под ее благодетельным влиянием расцветает роскошными
букетами; но, с другой стороны, и касательно цензуры карательной мы должны
поступить осторожно и, как я полагаю, прежде чем изъявлять на нее свое
желание, мы должны бы спросить о тех законах, по которым нас будут карать, и
о составе того судилища, где нас будут судить, и во всяком случае мы в этом
деле лица угнетенные и должны заявлять только свои права и желания, не
соображаясь с требованием правительства, которых мы не знаем и которые оно,
вероятно, само не пропустит. Мы же, как мне кажется, должны просить: 1)
права переводить все сочинения, вышедшие на иностранных языках, так как они
и без того не скрываются от русской публики, почти подряд знающей
иностранные языки и преспокойно покупающей эти книги у книгопродавцев и при
поездках за границу; но переведенные, они если и больше огласятся, то,
вероятно, в критических статьях вызовут и реакцию против себя; 2) права
рассуждать об всевозможных формах правительств, что почти и делается теперь,
но только в недомолвках, которые только раздражают читателей, заставляя его
предполагать бог знает какую премудрость между строками; 3) права излагать в
совершенной полноте все философские системы, будь автор Деист, Идеалист,
Материалист. В этом случае правительству опять следует поставить на вид то,
что мысль может уничтожаться только мыслью, а не квартальными и цензорами;
4) допустить сатиру в самых широких размерах. Касательно ограничения пускай
не допущено будет никакой нахальной личности ни в отношении
правительственных лиц; ни в отношении частных. Из всего этого, разумеется, у
нас половину отрежут, но все-таки мы ничего иного желать не можем и не
должны. Предположить соединение предостерегательной цензуры и карательной
нелепо - это значит прямо идти на то, чтобы вас били с двух боков; пусть оно
лучше остается, как теперь идет: цензора еще обмануть можно, а сам-то себя
не обманешь! Но опять повторяю, что покуда не будем знать положительно тех
законов, по которым нас будут казнить, то мы и в пользу карательной цензуры
не должны говорить ни слова, ни звука!
Чтобы оформить все это в официальном тоне, то я полагаю, что и записку
к министру следует начать так: "Что, ваше высокопревосходительство, прежде
всего мы желали бы знать: 1) Чего правительство требует от цензуры: того ли,
чтоб она была ослаблена, или того ли, чтоб усилена? 2) Какие установлены
будут законы цензурные, так как из ныне существующих ничего нельзя понять, и
дозволено ли нам самим будет проектировать эти законы? 3) Какого рода
судилище будет устроено над виновными, чему их именно будут подвергать и
кого именно: авторов или издателей?" - А до тех пор, пока на