м не будет этого
сказано, мы ничего сказать не можем.
Вот все, что я пока считал нужным сказать с своей стороны.
Жму вашу руку.
А.Писемский.
А.Л.ПОТАПОВУ
[Августа 1863 г., Москва].
Будучи твердо уверен в вашей высокой справедливости и просвещенном
понимании того, что каждый из нас, русских писателей, пишет и с какою целью
это пишет, я беру смелость обратиться к вашему превосходительству с моею
просьбою по поводу пьесы моей "Горькая судьбина", с месяц тому назад
пропущенной для представления на сцене цензурою 3 отделения. Пьеса эта 31
июля была сыграна любителями в благотворительном спектакле. Публикою она
была принята с полнейшим успехом: я был вызван до 20 раз! Но через несколько
дней стал ходить по городу слух, что московский генерал-губернатор хочет
запретить представление моей пьесы на сцене на том основании, что она
шокирует будто бы дворян, осмеивает чиновников, производит тяжелое
впечатление и исполнена грубых выражений... Никому ничего подобного из
публики и в голову не приходило; тем не менее, так как г.генерал-губернатора
самого и на представлении не было, я счел себя обязанным лично явиться к
нему и объяснить во 1-х, что пьеса моя была разыграна вся дворянами,
смотрели на нее по преимуществу дворяне и принимали пьесу с общим
удовольствием. Кроме того, пьеса моя не новинка; она 4 года как издана,
разошлась, может быть, в 8 тысячах экземплярах и раскуплена исключительно
дворянами, значит, она никого не обидела! Во 2-х, пьеса моя не на тенденцию
написанная; мне дана за нее Уваровская премия Академией, а по уставу этой
премии прямо воспрещено назначать премии за пьесы с какой-нибудь задней
мыслью. В 3-х, пьеса моя имеет почти уже исторический характер: злой фатум
ее - крепостное право уничтожено правительством и отвергнуто самим
обществом; выведены в пьесе недостатки камерного судопроизводства, но и те
уничтожены, а говорить обществу об его болезнях, от которых оно уже
излечилось, не значит его оскорблять, а напротив - радовать. В 4-х,
касательно тяжелого впечатления и грубых выражений, встречающихся в пьесе,
то, по законам эстетики, она должна производить тяжелое впечатление, потому
что трагедия, и если бы не производила этого впечатления, то в таком случае
ее и на сцену не стоило бы ставить; грубых же выражений в языке я не мог
избегнуть или смягчить их потому, что я тогда бы солгал на быт, а ложь и еще
ложь со сцены есть безнравственная и возмутительная вещь! Все эти мысли я
тем более считал себя вправе высказать, что они не мои, а ходячие в
обществе, и насколько я ими убедил г.генерал-губернатора, не знаю; но он мне
при этом сказал, что один из изветов на пьесу мою он получил от начальника
здешних театров г.Львова. При этом я только руки распустил. Пьесы моей я не
навязывал дирекции. Она сама через своих чиновников выпросила у меня
согласие на постановку ее на сцене, сама представила ее в комитет, сама
получила ее оттуда, и вдруг пьеса стала не годиться! Что-нибудь одно: или
г.Львов не знает, что у него делается в управлении, или, наконец, сам даже
не знает, что делает! На днях г.Львов распустил
сказано, мы ничего сказать не можем.
Вот все, что я пока считал нужным сказать с своей стороны.
Жму вашу руку.
А.Писемский.
А.Л.ПОТАПОВУ
[Августа 1863 г., Москва].
Будучи твердо уверен в вашей высокой справедливости и просвещенном
понимании того, что каждый из нас, русских писателей, пишет и с какою целью
это пишет, я беру смелость обратиться к вашему превосходительству с моею
просьбою по поводу пьесы моей "Горькая судьбина", с месяц тому назад
пропущенной для представления на сцене цензурою 3 отделения. Пьеса эта 31
июля была сыграна любителями в благотворительном спектакле. Публикою она
была принята с полнейшим успехом: я был вызван до 20 раз! Но через несколько
дней стал ходить по городу слух, что московский генерал-губернатор хочет
запретить представление моей пьесы на сцене на том основании, что она
шокирует будто бы дворян, осмеивает чиновников, производит тяжелое
впечатление и исполнена грубых выражений... Никому ничего подобного из
публики и в голову не приходило; тем не менее, так как г.генерал-губернатора
самого и на представлении не было, я счел себя обязанным лично явиться к
нему и объяснить во 1-х, что пьеса моя была разыграна вся дворянами,
смотрели на нее по преимуществу дворяне и принимали пьесу с общим
удовольствием. Кроме того, пьеса моя не новинка; она 4 года как издана,
разошлась, может быть, в 8 тысячах экземплярах и раскуплена исключительно
дворянами, значит, она никого не обидела! Во 2-х, пьеса моя не на тенденцию
написанная; мне дана за нее Уваровская премия Академией, а по уставу этой
премии прямо воспрещено назначать премии за пьесы с какой-нибудь задней
мыслью. В 3-х, пьеса моя имеет почти уже исторический характер: злой фатум
ее - крепостное право уничтожено правительством и отвергнуто самим
обществом; выведены в пьесе недостатки камерного судопроизводства, но и те
уничтожены, а говорить обществу об его болезнях, от которых оно уже
излечилось, не значит его оскорблять, а напротив - радовать. В 4-х,
касательно тяжелого впечатления и грубых выражений, встречающихся в пьесе,
то, по законам эстетики, она должна производить тяжелое впечатление, потому
что трагедия, и если бы не производила этого впечатления, то в таком случае
ее и на сцену не стоило бы ставить; грубых же выражений в языке я не мог
избегнуть или смягчить их потому, что я тогда бы солгал на быт, а ложь и еще
ложь со сцены есть безнравственная и возмутительная вещь! Все эти мысли я
тем более считал себя вправе высказать, что они не мои, а ходячие в
обществе, и насколько я ими убедил г.генерал-губернатора, не знаю; но он мне
при этом сказал, что один из изветов на пьесу мою он получил от начальника
здешних театров г.Львова. При этом я только руки распустил. Пьесы моей я не
навязывал дирекции. Она сама через своих чиновников выпросила у меня
согласие на постановку ее на сцене, сама представила ее в комитет, сама
получила ее оттуда, и вдруг пьеса стала не годиться! Что-нибудь одно: или
г.Львов не знает, что у него делается в управлении, или, наконец, сам даже
не знает, что делает! На днях г.Львов распустил