м этом пространстве меня более всего заинтересовали бакланы, черная
птица, вроде нашей утки, которые по рассказам находятся в услужении у
пеликанов; мы видели с тобой их в зверинце. Пеликан сам не может ловить
рыбу, и это для него делает баклан, подгоняя ему рыбу, иногда даже кладя ему
ее в рот, засовывая ему при этом в пасть свою собственную голову. Чем
вознаграждают их за эти услуги пеликаны - неизвестно! Кажется, ничем! Очень
верное изображение человеческого общества. Пока я рассуждал так о бакланах,
пароход встал, потому что дальше не мог идти - мелко! До Бирючьей Косы
оставалось еще верст 15-ть. Пересели в катер. Я сделал гримасу, впрочем,
ничего - катер был довольно большой, и гребли 14 человек севастопольских
матросов-молодцов, и все с георгиевскими крестами; проехали еще 5 верст;
зашли в деревню, расспросили, говорят, нельзя доехать и на катере, а надобно
на маленьких лодочках. Можешь судить, как мне это было приятно, но делать
нечего - сели. Гребли у нас два молоденькие калмычонка; между тем солнце
садилось, волны становились шире и шире, течение быстрей и быстрей, ветер
разыгрывался, продувая нас до костей. Наконец сделалось совершенно темно, я
чувствовал только, что меня поднимало и опускало: валы, как какой зверь,
поднимались, встряхивали, как гривой, белой пеною и обливали нас. И я... вот
по пословице: "Нужда научит калачи есть"... я - ничего! Наконец приехали, но
чтоб вступить на берег, к нам вышли матросы и переносили нас на руках,
проламывая лед и идя по колено в воде. На другой день предполагали
возвратиться из Бирючьей Косы, но, проснувшись, - увы! - увидели весь
фарватер в льду. Оставленной нами катер, говорят, кругом замерз и не может
двинуться ни взад, ни вперед. Все приуныли: подобная история могла
продолжиться около недели. Но нужной путь бог правит. Передневали, ветер
подул с моря, катер подошел к Косе, и мы отправились, и тут оказалось, что
доехать до парохода было нелегко: беспрестанно попадался в две - три версты
лед, который мы прорубали, проламывали и могли только двигаться, раскачивая
общими силами катер, и через пять часов были, однако, на пароходе. Можешь
судить, как были все довольны, точно приехали в родной дом, к отцу-матери.
Вот тебе мое первое морское путешествие. На той неделе я, вероятно,
поеду в море настоящее, в Баку. Во всяком случае ты не беспокойся: все это
только беспокойно, но совершенно безопасно, потому что делается людьми
опытными и моряками хорошими. Детей целую и благословляю, Надежде
Аполлоновне{575} и Маше поклонись. Обнимаю тебя.
Твой Писемский.
25 марта
Адрес мой: в Астрахань на мое имя.
Сбереги это мое письмо! Адресую по твоему письму в Галич.
А.Н.ОСТРОВСКОМУ
[15 февраля 1857 г., С.-Петербург].
Любезный друг,
Александр Николаевич!
Посылаю два экз. моей "Старой Барыни", из которых один тебе, а другой
передай от меня Садовскому. Твои сценки в "Современнике" я прочитал{576} и
прочитал с удовольствием, и когда я читал их другим, - все хохотали; но
мнение большинства литературного таково, что в них ты повторяешься; хотя в
то же время все очень хорошо убеждены, что виноват в этом случ
птица, вроде нашей утки, которые по рассказам находятся в услужении у
пеликанов; мы видели с тобой их в зверинце. Пеликан сам не может ловить
рыбу, и это для него делает баклан, подгоняя ему рыбу, иногда даже кладя ему
ее в рот, засовывая ему при этом в пасть свою собственную голову. Чем
вознаграждают их за эти услуги пеликаны - неизвестно! Кажется, ничем! Очень
верное изображение человеческого общества. Пока я рассуждал так о бакланах,
пароход встал, потому что дальше не мог идти - мелко! До Бирючьей Косы
оставалось еще верст 15-ть. Пересели в катер. Я сделал гримасу, впрочем,
ничего - катер был довольно большой, и гребли 14 человек севастопольских
матросов-молодцов, и все с георгиевскими крестами; проехали еще 5 верст;
зашли в деревню, расспросили, говорят, нельзя доехать и на катере, а надобно
на маленьких лодочках. Можешь судить, как мне это было приятно, но делать
нечего - сели. Гребли у нас два молоденькие калмычонка; между тем солнце
садилось, волны становились шире и шире, течение быстрей и быстрей, ветер
разыгрывался, продувая нас до костей. Наконец сделалось совершенно темно, я
чувствовал только, что меня поднимало и опускало: валы, как какой зверь,
поднимались, встряхивали, как гривой, белой пеною и обливали нас. И я... вот
по пословице: "Нужда научит калачи есть"... я - ничего! Наконец приехали, но
чтоб вступить на берег, к нам вышли матросы и переносили нас на руках,
проламывая лед и идя по колено в воде. На другой день предполагали
возвратиться из Бирючьей Косы, но, проснувшись, - увы! - увидели весь
фарватер в льду. Оставленной нами катер, говорят, кругом замерз и не может
двинуться ни взад, ни вперед. Все приуныли: подобная история могла
продолжиться около недели. Но нужной путь бог правит. Передневали, ветер
подул с моря, катер подошел к Косе, и мы отправились, и тут оказалось, что
доехать до парохода было нелегко: беспрестанно попадался в две - три версты
лед, который мы прорубали, проламывали и могли только двигаться, раскачивая
общими силами катер, и через пять часов были, однако, на пароходе. Можешь
судить, как были все довольны, точно приехали в родной дом, к отцу-матери.
Вот тебе мое первое морское путешествие. На той неделе я, вероятно,
поеду в море настоящее, в Баку. Во всяком случае ты не беспокойся: все это
только беспокойно, но совершенно безопасно, потому что делается людьми
опытными и моряками хорошими. Детей целую и благословляю, Надежде
Аполлоновне{575} и Маше поклонись. Обнимаю тебя.
Твой Писемский.
25 марта
Адрес мой: в Астрахань на мое имя.
Сбереги это мое письмо! Адресую по твоему письму в Галич.
А.Н.ОСТРОВСКОМУ
[15 февраля 1857 г., С.-Петербург].
Любезный друг,
Александр Николаевич!
Посылаю два экз. моей "Старой Барыни", из которых один тебе, а другой
передай от меня Садовскому. Твои сценки в "Современнике" я прочитал{576} и
прочитал с удовольствием, и когда я читал их другим, - все хохотали; но
мнение большинства литературного таково, что в них ты повторяешься; хотя в
то же время все очень хорошо убеждены, что виноват в этом случ