олько существует более
справедливою в своих суждениях, что ей растолковывает писателя игрой своей
актер. Могу тебя уверить, что Гоголь познакомил с самим собою публику своим
"Ревизором", а не "Мертвыми душами". Об Островском стали говорить{573} после
представления: "Не в свои сани не садись". Вот какова публика в общей ее
массе, и потому критика необходима, и она должна бы идти вместе за
писателями с тем, чтобы, указывая на их недостатки для поучения их,
указывала бы также публике и на достоинства их. Вот почему редакторам
следовало бы критику доверять людям, достойным этого важного в настоящее
время назначенья, тогда как из всех их я знаю только одного Эдельсона при
"Москвитянине", а прочих всех бы забрил в коллекторы; например, статья
Анненкова в "Современнике" "По поводу романов и рассказов из простонародной
жизни" очень остроумная, если хочешь, но разве она критическая? Вместо того
чтобы вдуматься в то, что разбирает, он приступил с наперед заданной себе
мыслию, что простонародный быт не может быть возведен в перл создания, по
выражению Гоголя, да и давай гнуть под это все. На его разбор моего
"Питерщика" я бы мог его зарезать, потому что он совершенно не понял того,
что писал я, но так как я дал себе слово не вступать печатно ни в какие
критические словопрения, то и молчу. По поводу "Рыбаков" Григоровича и
потехинских романов{573} то же бы самое можно сказать, но, впрочем, бог с
ним! Пускай попользуются своим успехом, журнальным, конечно, только. Однако
прощай. Ты, конечно, не сердишься, что я пишу не своей рукой, потому что
приятнее читать все возможные на свете руки, чем мои каракули. Супруге твоей
от меня поклонись низенько и передай ей мой восторг, что она не может
сойтись с барынями; такова и должна быть жена автора "Барышни"{573}. Прощай,
мой милейший... Пиши бога ради, и на остатках только не стерплю и скажу, что
мои ребятишки в деревне лихо растут - атлеты, братец, будут; старшего учу
теперь: о чем шумите вы, народные витии?
Твой Писемский.
P.S. Вчитайся в моего ветерана - этот тип мне очень близок к сердцу -
это мой покойной отец, я вложил ему в уста все его мысли, все поговорки, все
песни и стихи, которые любил покойник, да попроси Федорова, чтобы в случае
представления актеры оделись чисто и красиво.
Е.П.ПИСЕМСКОЙ
[25 марта 1856 г., Астрахань].
Бесценный друг мой Кита!
Вчерашнего дня{574}, в одиннадцать часов вечера, возвратился я из
первого своего вояжа морского, получил твое письмо, обрадовался, проспал
потом часов 12-ть, встал и начинаю писать к тебе. Ездил я с адмиралом{574}
на так называемую Бирючью Косу, маленькой островок при втоке Волги в
Каспийское море. Во-первых, здесь, еще холод страшный, так что никто не
запомнит. Чтобы сесть на пароход, мы ехали на катере, пробиваясь и
расталкивая лед, и когда сели, то у парохода недостало силы, чтобы выйти из
льду, употребили завоз. Наконец тронулись; сначала все шло очень хорошо, я
стал на палубе, хоть и был холодный ветер, хоть решительно на берегах и не
было ничего привлекательного: либо пустырь, либо камыш, изредка попадется в
глаза рыбная ватага (вроде нашей деревни) да калмыцкая кибитка - словом, на
все
справедливою в своих суждениях, что ей растолковывает писателя игрой своей
актер. Могу тебя уверить, что Гоголь познакомил с самим собою публику своим
"Ревизором", а не "Мертвыми душами". Об Островском стали говорить{573} после
представления: "Не в свои сани не садись". Вот какова публика в общей ее
массе, и потому критика необходима, и она должна бы идти вместе за
писателями с тем, чтобы, указывая на их недостатки для поучения их,
указывала бы также публике и на достоинства их. Вот почему редакторам
следовало бы критику доверять людям, достойным этого важного в настоящее
время назначенья, тогда как из всех их я знаю только одного Эдельсона при
"Москвитянине", а прочих всех бы забрил в коллекторы; например, статья
Анненкова в "Современнике" "По поводу романов и рассказов из простонародной
жизни" очень остроумная, если хочешь, но разве она критическая? Вместо того
чтобы вдуматься в то, что разбирает, он приступил с наперед заданной себе
мыслию, что простонародный быт не может быть возведен в перл создания, по
выражению Гоголя, да и давай гнуть под это все. На его разбор моего
"Питерщика" я бы мог его зарезать, потому что он совершенно не понял того,
что писал я, но так как я дал себе слово не вступать печатно ни в какие
критические словопрения, то и молчу. По поводу "Рыбаков" Григоровича и
потехинских романов{573} то же бы самое можно сказать, но, впрочем, бог с
ним! Пускай попользуются своим успехом, журнальным, конечно, только. Однако
прощай. Ты, конечно, не сердишься, что я пишу не своей рукой, потому что
приятнее читать все возможные на свете руки, чем мои каракули. Супруге твоей
от меня поклонись низенько и передай ей мой восторг, что она не может
сойтись с барынями; такова и должна быть жена автора "Барышни"{573}. Прощай,
мой милейший... Пиши бога ради, и на остатках только не стерплю и скажу, что
мои ребятишки в деревне лихо растут - атлеты, братец, будут; старшего учу
теперь: о чем шумите вы, народные витии?
Твой Писемский.
P.S. Вчитайся в моего ветерана - этот тип мне очень близок к сердцу -
это мой покойной отец, я вложил ему в уста все его мысли, все поговорки, все
песни и стихи, которые любил покойник, да попроси Федорова, чтобы в случае
представления актеры оделись чисто и красиво.
Е.П.ПИСЕМСКОЙ
[25 марта 1856 г., Астрахань].
Бесценный друг мой Кита!
Вчерашнего дня{574}, в одиннадцать часов вечера, возвратился я из
первого своего вояжа морского, получил твое письмо, обрадовался, проспал
потом часов 12-ть, встал и начинаю писать к тебе. Ездил я с адмиралом{574}
на так называемую Бирючью Косу, маленькой островок при втоке Волги в
Каспийское море. Во-первых, здесь, еще холод страшный, так что никто не
запомнит. Чтобы сесть на пароход, мы ехали на катере, пробиваясь и
расталкивая лед, и когда сели, то у парохода недостало силы, чтобы выйти из
льду, употребили завоз. Наконец тронулись; сначала все шло очень хорошо, я
стал на палубе, хоть и был холодный ветер, хоть решительно на берегах и не
было ничего привлекательного: либо пустырь, либо камыш, изредка попадется в
глаза рыбная ватага (вроде нашей деревни) да калмыцкая кибитка - словом, на
все