ервая старуха.
На худой лошаденке, которые обыкновенно называются вертохвостками,
гарцует некто Фомка Козырев, лакей и управляющий одной немолодой
вдовы-помещицы. Уж три года, как Фомка стал являться на всех праздниках в
плисовых штанах, в плисовой поддевке, с серебряными часами; путем
поклониться ни с кем не хочет, простого вина не пьет, а все давай ему
наливок. Жареных пышек на иной ярмарке на рубль серебра съест в день, а
орехи без перемежки в кармане насыпаны. За это и по другим, еще более
уважительным причинам, его и прозвали полубарином. Завидев меня и замечая,
что я начинаю его обгонять, он также, в свою очередь, начинает горячить
лошадь, а сам представляет, что совладеть с ней не сможет. Лошаденка
завертела хвостом и пошла боком забирать все дальше и дальше в сторону.
Чем ближе к селу, тем больше обгоняешь народу. Какие у всех довольные
лица, а между тем как мало надобно, чтоб доставить этим людям это
удовольствие. Придет иной верст за десять пешком к приходу, помолится, а тут
и отправится в деревню, где празднуют. Хорошо еще, у кого есть родные: тот
прямо идет гоститься, то есть выпить, пообедать и поболтать; а у кого нет,
так взойдет в избу несмело и проговорит каким-то странным голосом: "С
праздником, хозяева честные, поздравляем". Хозяин, который уж действительно
ничего не жалеет, но которого в то же время одолевают гости, проговорив:
"Сейчас, голубчик, сейчас", поспешит ему дать рюмку водки, пирога и пива;
гость это все выпьет, съест и отправится в другую избу, и таким образом к
вечеру наберется порядочно.
К величайшему неудовольствию Давыда, я не допустил его произвести
эффект, проезжая по улице села, а велел ехать задами и пошел сам пешком. У
церковных ворот пересек мне дорогу маленький семинаристик, в длиннополом
нанковом зеленом сюртучке.
- Здравствуйте, папенька крестный, - проговорил он.
Когда я его крестил, - совершенно не помню.
- Здравствуй, милый! Ты чей?
- Отца дьякона, папенька крестный, - отвечал он.
- А! Отца дьякона! Это хорошо... Что, обедня идет или нет?
- Начинается, папенька крестный, - отвечает он и, как человек
привычный, пошел впереди, расталкивая для меня народ.
В церкви, у левого клироса, стоят две барышни, небогатые прихожанки. Я
убежден, что до моего появления они молились усердно, но как увидали меня,
так и начали модничать. Мне всегда несколько грустно видеть их у прихода.
Зачем они не ходят в просто причесанных волосах, а как-нибудь всегда их
взобьют? Зачем они носят эти собственного рукоделья шляпы из полинялой
шелковой материи с полинялыми лентами? Зачем так безбожно крахмалят свои
кисейные платья и, наконец, зачем, по преимуществу старшая, произносят все в
нос? Я подозреваю, что, говоря таким образом, она воображает, что говорит
по-французски.
После обедни я хотел было пройтись по ярмарке, но меня остановила
проживающая в селе немолодая тоже девица из духовного звания, по имени Арина
Семеновна, девица большая краснобайка и очень неглупая.
- Позвольте, батюшка Алексей Феофилактыч, - начала она, - просить вас
осчастливить меня вашим посещением. Я еще пользовалась милостями вашего
папеньки, маменьки; по доброте своей и великодушию, они никогда не
брезговали посещать мою сиротскую хижину. Слух тоже, батюшка, и про вас
На худой лошаденке, которые обыкновенно называются вертохвостками,
гарцует некто Фомка Козырев, лакей и управляющий одной немолодой
вдовы-помещицы. Уж три года, как Фомка стал являться на всех праздниках в
плисовых штанах, в плисовой поддевке, с серебряными часами; путем
поклониться ни с кем не хочет, простого вина не пьет, а все давай ему
наливок. Жареных пышек на иной ярмарке на рубль серебра съест в день, а
орехи без перемежки в кармане насыпаны. За это и по другим, еще более
уважительным причинам, его и прозвали полубарином. Завидев меня и замечая,
что я начинаю его обгонять, он также, в свою очередь, начинает горячить
лошадь, а сам представляет, что совладеть с ней не сможет. Лошаденка
завертела хвостом и пошла боком забирать все дальше и дальше в сторону.
Чем ближе к селу, тем больше обгоняешь народу. Какие у всех довольные
лица, а между тем как мало надобно, чтоб доставить этим людям это
удовольствие. Придет иной верст за десять пешком к приходу, помолится, а тут
и отправится в деревню, где празднуют. Хорошо еще, у кого есть родные: тот
прямо идет гоститься, то есть выпить, пообедать и поболтать; а у кого нет,
так взойдет в избу несмело и проговорит каким-то странным голосом: "С
праздником, хозяева честные, поздравляем". Хозяин, который уж действительно
ничего не жалеет, но которого в то же время одолевают гости, проговорив:
"Сейчас, голубчик, сейчас", поспешит ему дать рюмку водки, пирога и пива;
гость это все выпьет, съест и отправится в другую избу, и таким образом к
вечеру наберется порядочно.
К величайшему неудовольствию Давыда, я не допустил его произвести
эффект, проезжая по улице села, а велел ехать задами и пошел сам пешком. У
церковных ворот пересек мне дорогу маленький семинаристик, в длиннополом
нанковом зеленом сюртучке.
- Здравствуйте, папенька крестный, - проговорил он.
Когда я его крестил, - совершенно не помню.
- Здравствуй, милый! Ты чей?
- Отца дьякона, папенька крестный, - отвечал он.
- А! Отца дьякона! Это хорошо... Что, обедня идет или нет?
- Начинается, папенька крестный, - отвечает он и, как человек
привычный, пошел впереди, расталкивая для меня народ.
В церкви, у левого клироса, стоят две барышни, небогатые прихожанки. Я
убежден, что до моего появления они молились усердно, но как увидали меня,
так и начали модничать. Мне всегда несколько грустно видеть их у прихода.
Зачем они не ходят в просто причесанных волосах, а как-нибудь всегда их
взобьют? Зачем они носят эти собственного рукоделья шляпы из полинялой
шелковой материи с полинялыми лентами? Зачем так безбожно крахмалят свои
кисейные платья и, наконец, зачем, по преимуществу старшая, произносят все в
нос? Я подозреваю, что, говоря таким образом, она воображает, что говорит
по-французски.
После обедни я хотел было пройтись по ярмарке, но меня остановила
проживающая в селе немолодая тоже девица из духовного звания, по имени Арина
Семеновна, девица большая краснобайка и очень неглупая.
- Позвольте, батюшка Алексей Феофилактыч, - начала она, - просить вас
осчастливить меня вашим посещением. Я еще пользовалась милостями вашего
папеньки, маменьки; по доброте своей и великодушию, они никогда не
брезговали посещать мою сиротскую хижину. Слух тоже, батюшка, и про вас