Алексевны лба не
перекрестишь. Она пошла пиво пить, а тебе и помолиться нельзя.
- Эй! Кто там? - кричу я. - Скажите Александре, чтоб она не уходила; а
ты, старуха, ступай.
- Где уж, батюшка! Не воротишь ее: совсем нарядная приходила к тебе
проситься; прямо из горницы и побежала; верст на пять теперь уж ушла.
Мне стало жаль старухи.
- На тебе двугривенный, что ты остаешься; а в следующее воскресенье я
тебя на лошади отправлю богу помолиться, - говорю я.
- Ой, батюшка! Что это? Пошто? И так довольны вашей милостью, - говорит
она; впрочем, берет двугривенный и этим отчасти успокаивается.
Я продолжаю смотреть в окно: старик повар прошел, в белой манишке моего
подаренья; молодая горничная, еще накануне завившая свои виски в мелкие
косички, а теперь расчесавшая их, прибежала, как сумасшедшая, к матке в
избу. Ключница прошла в погреб, в мериносовом платье и в шелковом,
повязанном маленькой головкой, платочке. Это штат барыни, и они у нее,
вероятно, отпросились. Я вижу даже, что у конского двора отчаянный Васька
запрягает им в телегу лошадь и сам, никого не допуская, натягивает супонь.
Таким образом, сбирается почти вся дворня, за исключением разве дедушки
Фадея: и тот остается потому, что с печки слезть не может. Впрочем, он
только еще нынешний год не пошел, а прошлый ходил, но, не дойдя еще до
прихода, свалился в канаву и пролежал тут почти целый день. Даже Семен,
несмотря на свою флегматичность и бесстрастность характера, остался очень
доволен, когда я ему предложил, чтоб и он тоже ехал. Никогда еще не замечал
я в нем такой расторопности: не прошло пяти минут, как он уже сидел верхом
на чалке, в синем кафтане и какой-то высокой бобровой шапке, бог знает от
кого и каким образом доставшейся ему. Однако пора и мне собираться; я оделся
и вышел. Давыд, несмотря на мои просьбы и наставления, распорядился
по-своему: лошади, весьма добронравные и хорошо приезженные, вылетели из
сарая, как бешеные, так что он, повалившись совершенно назад, едва остановил
их у крыльца. Я убежден, что они жесточайшим образом нахлестаны; кроме того,
коренную он по обыкновению взнуздал бечевкой, чтоб круче шею держала, а
бедным пристяжным притянул головы совершенно к земле, так что у них глаза и
ноздри налились кровью. Напрасно я восставал против этой его системы
закладыванья: на все мои замечания он отвечал: "Господа так ездят, красивее
этак!.." В настоящем случае я ничего уж и не говорил и только просил его,
ради бога, не гнать лошадей, а ехать легкой рысью; он сначала как будто бы и
послушался; но в нашем же поле, увидев, что идут из Утробина две молоденькие
крестьянки, не мог удержаться и, вскрикнув: "Эх, вы, миленькие!" - понесся
что есть духу.
- Неужели ты, Давыд, думаешь, что нас молодцами за это сочтут?
Напротив, дураками! - принимался я было ему втолковывать, но все напрасно.
Подъезжая к приходу, он весь как-то уж изломался: шапку свернул набекрень,
сам тоже перегнулся, вожжи натянул, как струны, а между тем пошевеливает
ими, чтоб горячить лошадей. День был светлый; от прихода несся говор народа,
и раздавался благовест вовся; по дороге шло пропасть народу, и все мне
кланялись.
- Матка, чей барин-то? - говорит одна старуха другой.
- Филата Гаврилыча, матка, сын, али не узнала? - отвечает ей та.
- Ну, вот, какой хороший да пригожий! - говорит п
перекрестишь. Она пошла пиво пить, а тебе и помолиться нельзя.
- Эй! Кто там? - кричу я. - Скажите Александре, чтоб она не уходила; а
ты, старуха, ступай.
- Где уж, батюшка! Не воротишь ее: совсем нарядная приходила к тебе
проситься; прямо из горницы и побежала; верст на пять теперь уж ушла.
Мне стало жаль старухи.
- На тебе двугривенный, что ты остаешься; а в следующее воскресенье я
тебя на лошади отправлю богу помолиться, - говорю я.
- Ой, батюшка! Что это? Пошто? И так довольны вашей милостью, - говорит
она; впрочем, берет двугривенный и этим отчасти успокаивается.
Я продолжаю смотреть в окно: старик повар прошел, в белой манишке моего
подаренья; молодая горничная, еще накануне завившая свои виски в мелкие
косички, а теперь расчесавшая их, прибежала, как сумасшедшая, к матке в
избу. Ключница прошла в погреб, в мериносовом платье и в шелковом,
повязанном маленькой головкой, платочке. Это штат барыни, и они у нее,
вероятно, отпросились. Я вижу даже, что у конского двора отчаянный Васька
запрягает им в телегу лошадь и сам, никого не допуская, натягивает супонь.
Таким образом, сбирается почти вся дворня, за исключением разве дедушки
Фадея: и тот остается потому, что с печки слезть не может. Впрочем, он
только еще нынешний год не пошел, а прошлый ходил, но, не дойдя еще до
прихода, свалился в канаву и пролежал тут почти целый день. Даже Семен,
несмотря на свою флегматичность и бесстрастность характера, остался очень
доволен, когда я ему предложил, чтоб и он тоже ехал. Никогда еще не замечал
я в нем такой расторопности: не прошло пяти минут, как он уже сидел верхом
на чалке, в синем кафтане и какой-то высокой бобровой шапке, бог знает от
кого и каким образом доставшейся ему. Однако пора и мне собираться; я оделся
и вышел. Давыд, несмотря на мои просьбы и наставления, распорядился
по-своему: лошади, весьма добронравные и хорошо приезженные, вылетели из
сарая, как бешеные, так что он, повалившись совершенно назад, едва остановил
их у крыльца. Я убежден, что они жесточайшим образом нахлестаны; кроме того,
коренную он по обыкновению взнуздал бечевкой, чтоб круче шею держала, а
бедным пристяжным притянул головы совершенно к земле, так что у них глаза и
ноздри налились кровью. Напрасно я восставал против этой его системы
закладыванья: на все мои замечания он отвечал: "Господа так ездят, красивее
этак!.." В настоящем случае я ничего уж и не говорил и только просил его,
ради бога, не гнать лошадей, а ехать легкой рысью; он сначала как будто бы и
послушался; но в нашем же поле, увидев, что идут из Утробина две молоденькие
крестьянки, не мог удержаться и, вскрикнув: "Эх, вы, миленькие!" - понесся
что есть духу.
- Неужели ты, Давыд, думаешь, что нас молодцами за это сочтут?
Напротив, дураками! - принимался я было ему втолковывать, но все напрасно.
Подъезжая к приходу, он весь как-то уж изломался: шапку свернул набекрень,
сам тоже перегнулся, вожжи натянул, как струны, а между тем пошевеливает
ими, чтоб горячить лошадей. День был светлый; от прихода несся говор народа,
и раздавался благовест вовся; по дороге шло пропасть народу, и все мне
кланялись.
- Матка, чей барин-то? - говорит одна старуха другой.
- Филата Гаврилыча, матка, сын, али не узнала? - отвечает ей та.
- Ну, вот, какой хороший да пригожий! - говорит п