йле стоят. Когда я бываю с ним иногда в городе и даю ему полтинник на
чай, он этот полтинник никогда не издержит, но, воротившись домой, выбросит
его на стол перед своей семьей и скажет: "Нате-ста: только и осталось от
пяти серебром баринова подареньица". Кроме этих внешних достоинств, он любил
меня украшать и внутренними, нравственными качествами; так, например,
припишет мне храбрость неимоверную в рассказе такого рода, что раз будто бы
мы ехали с ним ночью и встретили медведя, и он, испугавшись, сказал: "Барин,
я пущу лошадей", а я ему на это сказал: "Подержи немного, жалко медвежьей
шкуры", и убил медведя из пистолета, тогда как я в жизнь свою воробья не
застреливал.
После Давыда начинает являться прочая дворня проситься на праздник -
обычай, который заведен был еще прадедами и который я поддерживаю, имея
случай при этом делать неистощимое число наблюдений. Первая является
Александра скотница, очень плутоватая и бойкая женщина.
- Батюшка Алексей Феофилактыч, позвольте на праздник-то сходить, -
говорит она.
- Хорошо, ступай; только как коровы без тебя останутся? Смотри!
- О коровах, батюшка, я баушку Алену просила: баушка походит. Как можно
о скотинке не думать! Я о ней кажинный час жалею. И сегодня не пошла бы, да
у тетки моей праздник, а у меня и родни-то на свете только тетка родная и
есть, - говорит она скороговоркой.
- Ступай, - говорю я, хоть и предчувствую, что она меня обманывает.
Только что Александра ушла, мимо окон по двору идет Андрюшка ткач, с
женой, очень смазливый малый, год назад женившийся на молоденькой и очень
хорошенькой из крестьян бабенке, значит, еще молодые и оба, в отношении
меня, несмелые; они стоят некоторое время на дворе и перекоряются, кому идти
проситься: наконец, подходит к окну молодая и кланяется.
- Здравствуй, милушка, - говорю я.
Она вся вспыхивает.
- На праздник, что ли, хочешь идти? - спрашиваю я.
- Нешто, сударь, - говорит она.
- Ну, ступай.
- И хозяина уж пусти! - прибавляет она.
- Ступайте.
Она хочет идти.
- Да, постой, - говорю я, - у тебя грудной ребенок: как ты его
оставишь?
- Пошто оставлять: с собой возьму.
- Помилуй, ты измучишь и сама себя и ребенка.
- Ой, ничего, - отвечает она, - мало ли с ребятами ходят, не одна я -
ничего!
- Ступайте.
Она кланяется и опять краснеет и, подходя к мужу, говорит: "Пустил!"
Тот тоже издали мне кланяется, и уходят оба. Комнатный человек мой
Константин, сопутник с десятилетнего возраста моей жизни, имеющий
обыкновение обращаться со мной строго, приготовляет мне бриться и одеваться
с мрачным выражением в лице. Ему тоже хочется на праздник, и он думает, что
не попадет, по я намерен доставить ему это удовольствие.
- Константин, ты велишь оседлать себе лошадь и поедешь со мной.
- Слушаю-с, - отвечает он голосом, необычно суровым. - Старуха Алена
пришла: просится тоже помолиться, - прибавляет он, умилившись сердцем от
собственного удовольствия.
- Как же мне делать? Уж я скотницу отпустил, - воскликнул я. - Позовите
старуху.
Старуха входит.
- Я ведь, старуха, скотницу Александру отпустил: она мне наврала, что
ты берешься посмотреть за коровами.
- Ну, батюшка, вся ваша воля, - отвечает старуха покорным, но
укоризненным тоном, - круглый год из-за этой Александры
чай, он этот полтинник никогда не издержит, но, воротившись домой, выбросит
его на стол перед своей семьей и скажет: "Нате-ста: только и осталось от
пяти серебром баринова подареньица". Кроме этих внешних достоинств, он любил
меня украшать и внутренними, нравственными качествами; так, например,
припишет мне храбрость неимоверную в рассказе такого рода, что раз будто бы
мы ехали с ним ночью и встретили медведя, и он, испугавшись, сказал: "Барин,
я пущу лошадей", а я ему на это сказал: "Подержи немного, жалко медвежьей
шкуры", и убил медведя из пистолета, тогда как я в жизнь свою воробья не
застреливал.
После Давыда начинает являться прочая дворня проситься на праздник -
обычай, который заведен был еще прадедами и который я поддерживаю, имея
случай при этом делать неистощимое число наблюдений. Первая является
Александра скотница, очень плутоватая и бойкая женщина.
- Батюшка Алексей Феофилактыч, позвольте на праздник-то сходить, -
говорит она.
- Хорошо, ступай; только как коровы без тебя останутся? Смотри!
- О коровах, батюшка, я баушку Алену просила: баушка походит. Как можно
о скотинке не думать! Я о ней кажинный час жалею. И сегодня не пошла бы, да
у тетки моей праздник, а у меня и родни-то на свете только тетка родная и
есть, - говорит она скороговоркой.
- Ступай, - говорю я, хоть и предчувствую, что она меня обманывает.
Только что Александра ушла, мимо окон по двору идет Андрюшка ткач, с
женой, очень смазливый малый, год назад женившийся на молоденькой и очень
хорошенькой из крестьян бабенке, значит, еще молодые и оба, в отношении
меня, несмелые; они стоят некоторое время на дворе и перекоряются, кому идти
проситься: наконец, подходит к окну молодая и кланяется.
- Здравствуй, милушка, - говорю я.
Она вся вспыхивает.
- На праздник, что ли, хочешь идти? - спрашиваю я.
- Нешто, сударь, - говорит она.
- Ну, ступай.
- И хозяина уж пусти! - прибавляет она.
- Ступайте.
Она хочет идти.
- Да, постой, - говорю я, - у тебя грудной ребенок: как ты его
оставишь?
- Пошто оставлять: с собой возьму.
- Помилуй, ты измучишь и сама себя и ребенка.
- Ой, ничего, - отвечает она, - мало ли с ребятами ходят, не одна я -
ничего!
- Ступайте.
Она кланяется и опять краснеет и, подходя к мужу, говорит: "Пустил!"
Тот тоже издали мне кланяется, и уходят оба. Комнатный человек мой
Константин, сопутник с десятилетнего возраста моей жизни, имеющий
обыкновение обращаться со мной строго, приготовляет мне бриться и одеваться
с мрачным выражением в лице. Ему тоже хочется на праздник, и он думает, что
не попадет, по я намерен доставить ему это удовольствие.
- Константин, ты велишь оседлать себе лошадь и поедешь со мной.
- Слушаю-с, - отвечает он голосом, необычно суровым. - Старуха Алена
пришла: просится тоже помолиться, - прибавляет он, умилившись сердцем от
собственного удовольствия.
- Как же мне делать? Уж я скотницу отпустил, - воскликнул я. - Позовите
старуху.
Старуха входит.
- Я ведь, старуха, скотницу Александру отпустил: она мне наврала, что
ты берешься посмотреть за коровами.
- Ну, батюшка, вся ваша воля, - отвечает старуха покорным, но
укоризненным тоном, - круглый год из-за этой Александры