в сочиняешь? - прибавил он
приостановясь.
- Сочиняю, - отвечал я.
- Ой ли? - воскликнул Петр. - В грамоте я не умею, а почитал бы. Коли
так, братец, так сочини и про меня книгу, а о дедушке Сергеиче напиши так:
"Шестьдесят, мол, восьмой год, слышь! Ни одного зуба во рту, а за девками
бегает".
- Полно, балагур, полно! Пойдем лучше ужинать, коли собрался! - сказал
Сергеич, слегка толкнув Петра в спину.
- Пойдемте! - отвечал тот и обнял одною рукой Матюшку.
Веселость Петра, впрочем, вспыхнула на минуту: он опять потупил голову.
Все они пошли неторопливо, и я еще долго смотрел им вслед, глядя на
нетвердую и заплетающуюся походку Сергеича, на беспечную, но здоровую
поступь кривоногого Матюшки, наконец, на задумчивую и сутуловатую фигуру
Петра.
V
Успеньев день - у нас в приходе праздник. Это можно уж догадаться по
тому, что кучер мой, Давыд, между нами сказать, сильный бахвал и большой
охотник до парадных выездов, еще в семь часов утра, едва успел я встать,
пришел в горницу.
- Что тебе? - спрашиваю я.
- Изволите ехать молиться к обедне или нет-с? Коли поедете, так лошадей
надо припасти.
Собственно говоря, лошадей совершенно нечего припасать, а стоит только
вывести из конюшни и заложить, и Давыд, я знаю, пришел спрашивать, чтоб
скорее успокоить свое ожидание насчет того, удастся ли ему проехать и
пофорсить.
- Поеду, - говорю я.
У Давыда от удовольствия кровь бросается в лицо.
- Жеребцов ведь припасти? - спрашивает он.
- Нет, братец, разгонных бы, - говорю я.
- На разгонных нельзя, вся ваша воля: разгонные лошади совсем смучены;
а что эти одры, стоят только да овес едят! Хошь мало-мальски промнутся, -
возражает Давыд с вытянувшимся лицом, и я убежден, что одна мысль: ехать на
разгонных к празднику, была для него мученьем.
- Ну хорошо, на жеребцах поедем, - говорю я, - только уговор лучше
денег: в сарае не изволь их муштровать и хлестать, а то они у тебя
выскакивают, как бешеные, и, подъезжая к приходу, не скакать благим матом, а
то, пожалуй, или себе голову сломишь или задавишь кого-нибудь.
- Не извольте беспокоиться. Господи, боже мой! Не первый год езжу, -
говорит Давыд и потом, постояв немного, присовокупляет: - Кафтан синий надо
надеть-с?
- Конечно, - говорю я.
- Кушак тоже шелковый? - прибавляет он.
- Конечно, конечно, - подтверждаю я, не понимая еще, к чему он ведет
этот разговор: синий кафтан и шелковый кушак находятся совершенно в его
распоряжении.
- Вы этта изволили говорить, перчатки зеленые купить мне в Чухломе.
- Ну, да! Что ж?
- Не для чего покупать-с... у Семена Яковлича еще после папеньки вашего
лежат кучерские перчатки; не дает только без вашего приказанья, а перчатки
важные еще! - разрешает, наконец, Давыд, к чему он клонил разговор.
- Хорошо; скажи, чтоб дал, - говорю я.
И Давыд, очень довольный, отправляется. Надобно сказать, что он очень
хороший кучер и вообще малый трезвого поведения и доброго нрава, но имеет
одну слабость: прихвастнуть, и прихвастнуть не о себе, а все как бы в мою
пользу. Вдруг, например, расскажет где-нибудь на станции, на которой нас
обоих с ним очень хорошо знают, что я граф, генерал и что у меня тысяча душ,
или ошибет какого-нибудь соседа-мужика, что у нас двадцать жеребцов на
сто
приостановясь.
- Сочиняю, - отвечал я.
- Ой ли? - воскликнул Петр. - В грамоте я не умею, а почитал бы. Коли
так, братец, так сочини и про меня книгу, а о дедушке Сергеиче напиши так:
"Шестьдесят, мол, восьмой год, слышь! Ни одного зуба во рту, а за девками
бегает".
- Полно, балагур, полно! Пойдем лучше ужинать, коли собрался! - сказал
Сергеич, слегка толкнув Петра в спину.
- Пойдемте! - отвечал тот и обнял одною рукой Матюшку.
Веселость Петра, впрочем, вспыхнула на минуту: он опять потупил голову.
Все они пошли неторопливо, и я еще долго смотрел им вслед, глядя на
нетвердую и заплетающуюся походку Сергеича, на беспечную, но здоровую
поступь кривоногого Матюшки, наконец, на задумчивую и сутуловатую фигуру
Петра.
V
Успеньев день - у нас в приходе праздник. Это можно уж догадаться по
тому, что кучер мой, Давыд, между нами сказать, сильный бахвал и большой
охотник до парадных выездов, еще в семь часов утра, едва успел я встать,
пришел в горницу.
- Что тебе? - спрашиваю я.
- Изволите ехать молиться к обедне или нет-с? Коли поедете, так лошадей
надо припасти.
Собственно говоря, лошадей совершенно нечего припасать, а стоит только
вывести из конюшни и заложить, и Давыд, я знаю, пришел спрашивать, чтоб
скорее успокоить свое ожидание насчет того, удастся ли ему проехать и
пофорсить.
- Поеду, - говорю я.
У Давыда от удовольствия кровь бросается в лицо.
- Жеребцов ведь припасти? - спрашивает он.
- Нет, братец, разгонных бы, - говорю я.
- На разгонных нельзя, вся ваша воля: разгонные лошади совсем смучены;
а что эти одры, стоят только да овес едят! Хошь мало-мальски промнутся, -
возражает Давыд с вытянувшимся лицом, и я убежден, что одна мысль: ехать на
разгонных к празднику, была для него мученьем.
- Ну хорошо, на жеребцах поедем, - говорю я, - только уговор лучше
денег: в сарае не изволь их муштровать и хлестать, а то они у тебя
выскакивают, как бешеные, и, подъезжая к приходу, не скакать благим матом, а
то, пожалуй, или себе голову сломишь или задавишь кого-нибудь.
- Не извольте беспокоиться. Господи, боже мой! Не первый год езжу, -
говорит Давыд и потом, постояв немного, присовокупляет: - Кафтан синий надо
надеть-с?
- Конечно, - говорю я.
- Кушак тоже шелковый? - прибавляет он.
- Конечно, конечно, - подтверждаю я, не понимая еще, к чему он ведет
этот разговор: синий кафтан и шелковый кушак находятся совершенно в его
распоряжении.
- Вы этта изволили говорить, перчатки зеленые купить мне в Чухломе.
- Ну, да! Что ж?
- Не для чего покупать-с... у Семена Яковлича еще после папеньки вашего
лежат кучерские перчатки; не дает только без вашего приказанья, а перчатки
важные еще! - разрешает, наконец, Давыд, к чему он клонил разговор.
- Хорошо; скажи, чтоб дал, - говорю я.
И Давыд, очень довольный, отправляется. Надобно сказать, что он очень
хороший кучер и вообще малый трезвого поведения и доброго нрава, но имеет
одну слабость: прихвастнуть, и прихвастнуть не о себе, а все как бы в мою
пользу. Вдруг, например, расскажет где-нибудь на станции, на которой нас
обоих с ним очень хорошо знают, что я граф, генерал и что у меня тысяча душ,
или ошибет какого-нибудь соседа-мужика, что у нас двадцать жеребцов на
сто