денег просить, как ты смеешь передо мной и господином в шапке
стоять? Тебе было сказано, на носу зарублено, чтоб ты не смел перед
господами в шапке стоять, - проговорил Пузич и сшиб с Матюшки шапку.
Тот только посмотрел на него.
- Что дерешься? И на тебе шапка не притаченная, - проговорил он,
поднимая шапку.
- Молчать! Поговори еще у меня! - продолжал Пузич. - Когда, значит,
подрядчик с тобой разговаривает, какой разговор ты можешь иметь!
- Пузич, идемте, - проговорил октавой Козырев, которому уж, видно,
наскучило ждать.
- Идем, идем, Флегонт Матвеич, - отвечал Пузич, - дураков, значит, надо
учить, ваше привосходительство, коли они неумны, - отнесся он ко мне и,
очень довольный, что удалось ему перед всем народом покуражиться над
Матюшкой, пошел с Козыревым опять, кажется, в кабак.
Бедняга Матюшка издали последовал за ним.
- Что? Тебя не рассчитывает подрядчик? - спросил я его.
- То-то-тка, все вот жилит да дерется еще, - отвечал он, уходя.
Не прошло четверти часа после этой сцены, мы сидели еще с барышнями у
Арины Семеновны в ожидании отца Николая, который присылал из церкви с
покорнейшею просьбою подождать его, приказывая, что, как он освободится, так
сам зайдет просить достопочтенных гостей. Чтоб отклонить для Нимфодоры
всякую возможность вступить со мною в разговор о литературе, я продолжал
упорно смотреть в окно. "Однако отец Николай что-то долго нейдет, думал я,
неужели он все еще молебны служит?" Около церкви никого уж не видать, а
между тем в противоположной стороне, к кабаку, масса народа делается все
гуще и гуще. Наконец, я увидел ясно, что туда идут и бегут.
- Кажется, пожар! - сказал я, вставая.
- Ах, боже мой! - воскликнула Нимфодора и даже Минодора с довольно,
по-видимому, твердыми нервами.
В это время вошел отец Николай, бледный и запыхавшийся.
- Батюшка! Что такое случилось? Откуда вы? - спросил я.
- Что, сударь! Случилось несчастье: убийство в кабаке! Сейчас ходил
напутствовать дарами, да уж поздно - злодеи этакие!
- Скажите! - произнесли опять Нимфодора и Минодора в один голос.
- Кто такие? Кто кого убил? - спросил я.
- Плотники... стали пьяные в кабаке с хозяином разделываться... слово
за слово, да и драка... один молодец и уходил подрядчика насмерть, - отвечал
отец Николай, садясь и утирая катившийся с лица его крупными каплями пот.
- Не Пузича ли это? - сказал я.
- Его, его, Пузича, коли знаете. Плутоватый был мужичонко.
- Кто ж его убил? Он сейчас здесь был.
- Да я уж и не знаю. Петром, кажется, зовут парня, высокий этакой,
худой.
- Батюшка! Нельзя ли еще как-нибудь помочь убитому? - воскликнул я.
- Вряд ли! - отвечал отец Николай, сомнительно покачивая головой.
Но я, схватив попавшийся мне на глаза перочинный ножик, чтоб пустить
Пузичу кровь, пошел как мог проворно к кабаку. Место происшествия, как
водится, окружала густая толпа; я едва мог пробраться к небольшой площадке
перед кабаком, на которой, посредине, лежал вверх лицом убитый Пузич, с
почерневшим, как утопленник, лицом, с следами пены и крови на губах. У
поддевки его правый рукав был оторван, рубаха вся изорвана в клочки; правая
рука иссечена цирюльником, но кровь уж не пошла. В стороне стоял весь
избитый Матюшка и плакал, утирая слезы кулаком связанных рук. Сидевшему на
л
стоять? Тебе было сказано, на носу зарублено, чтоб ты не смел перед
господами в шапке стоять, - проговорил Пузич и сшиб с Матюшки шапку.
Тот только посмотрел на него.
- Что дерешься? И на тебе шапка не притаченная, - проговорил он,
поднимая шапку.
- Молчать! Поговори еще у меня! - продолжал Пузич. - Когда, значит,
подрядчик с тобой разговаривает, какой разговор ты можешь иметь!
- Пузич, идемте, - проговорил октавой Козырев, которому уж, видно,
наскучило ждать.
- Идем, идем, Флегонт Матвеич, - отвечал Пузич, - дураков, значит, надо
учить, ваше привосходительство, коли они неумны, - отнесся он ко мне и,
очень довольный, что удалось ему перед всем народом покуражиться над
Матюшкой, пошел с Козыревым опять, кажется, в кабак.
Бедняга Матюшка издали последовал за ним.
- Что? Тебя не рассчитывает подрядчик? - спросил я его.
- То-то-тка, все вот жилит да дерется еще, - отвечал он, уходя.
Не прошло четверти часа после этой сцены, мы сидели еще с барышнями у
Арины Семеновны в ожидании отца Николая, который присылал из церкви с
покорнейшею просьбою подождать его, приказывая, что, как он освободится, так
сам зайдет просить достопочтенных гостей. Чтоб отклонить для Нимфодоры
всякую возможность вступить со мною в разговор о литературе, я продолжал
упорно смотреть в окно. "Однако отец Николай что-то долго нейдет, думал я,
неужели он все еще молебны служит?" Около церкви никого уж не видать, а
между тем в противоположной стороне, к кабаку, масса народа делается все
гуще и гуще. Наконец, я увидел ясно, что туда идут и бегут.
- Кажется, пожар! - сказал я, вставая.
- Ах, боже мой! - воскликнула Нимфодора и даже Минодора с довольно,
по-видимому, твердыми нервами.
В это время вошел отец Николай, бледный и запыхавшийся.
- Батюшка! Что такое случилось? Откуда вы? - спросил я.
- Что, сударь! Случилось несчастье: убийство в кабаке! Сейчас ходил
напутствовать дарами, да уж поздно - злодеи этакие!
- Скажите! - произнесли опять Нимфодора и Минодора в один голос.
- Кто такие? Кто кого убил? - спросил я.
- Плотники... стали пьяные в кабаке с хозяином разделываться... слово
за слово, да и драка... один молодец и уходил подрядчика насмерть, - отвечал
отец Николай, садясь и утирая катившийся с лица его крупными каплями пот.
- Не Пузича ли это? - сказал я.
- Его, его, Пузича, коли знаете. Плутоватый был мужичонко.
- Кто ж его убил? Он сейчас здесь был.
- Да я уж и не знаю. Петром, кажется, зовут парня, высокий этакой,
худой.
- Батюшка! Нельзя ли еще как-нибудь помочь убитому? - воскликнул я.
- Вряд ли! - отвечал отец Николай, сомнительно покачивая головой.
Но я, схватив попавшийся мне на глаза перочинный ножик, чтоб пустить
Пузичу кровь, пошел как мог проворно к кабаку. Место происшествия, как
водится, окружала густая толпа; я едва мог пробраться к небольшой площадке
перед кабаком, на которой, посредине, лежал вверх лицом убитый Пузич, с
почерневшим, как утопленник, лицом, с следами пены и крови на губах. У
поддевки его правый рукав был оторван, рубаха вся изорвана в клочки; правая
рука иссечена цирюльником, но кровь уж не пошла. В стороне стоял весь
избитый Матюшка и плакал, утирая слезы кулаком связанных рук. Сидевшему на
л