Дело-то, знаешь, на отходе было,
выпивши; я на Катюшку и взъелся, а она стала сглупа-то браниться: пошто пью.
Я и прибил ее, и шибко прибил. Что же, голова, опосля узнал? Катюшка, слышь,
и на праздник к матке не ходила. Стало мне ее, голова, хошь бы и жалко. Как
пришел втепоры в Кострому, сейчас купил ей ситцу на сарафан, два плата,
босовики и послал с ходоком. И ты, братец ты мой! И пошла у них из-за этого
пановщина: девки позавидовали, обозлились на Катюшку, матка тоже пуще всех,
и к батьке с жалобой. "Вот, говорит, он какой: ни мне, ни девкам твоим по
наперсточку не присылывал, а все в женин сундук валит". Батька, известно,
осерчал, говорит Катюшке: "Поди принеси наряды, что муж прислал". Ну, та,
голова, молода еще была, глупа, нарядиться тоже охота, взяла будто пошла за
нарядами, да к матке и убежала, там их и спрятала, а сама домой нейдет:
боится. Батька, однако, оттель ее ссягнул и бить прибирается: давай, да и
только, наряды! И отняли таким манером: матка взяла себе босовики и сарафан,
а девки по плату разделили.
- Как же батька мог взять твои подарки у жены? - спросил я Петра.
Он посмотрел на меня, как бы удивясь моему вопросу.
- Заведенье у нас, государь мой милостивый, по крестьянству такое, -
отвечал за него Сергеич. - Ежели теперича мужичок хозяйке что посылает, так
и дому всему должен послать. Коли, примерно, бабе сарафан, так матке шаль, а
сестрам по плату, али сережки. Это уж нельзя: непорядок, значит, будет, коли
теперича промышленник в доме стал только супружницу обряжать да наряжать; а
другим бы, хоть бы девкам али матке, где взять? За косулей да за коровами
ходючи, немного нарядишься. Хоть бы и Петр Алексеич по сердцам это сделал.
- Вестимо, что по сердцам, - отозвался Петр. - Втепоры, как воротился,
Катюшка тоже все мне это говорит; я так, братец ты мой, и положил: плюнуть,
отступиться; только то вижу, голова, что бабенке, ни за што, ни про што
житья нет: на работе мором морят, а по-ихнему все спит, делает все не так,
да неладно - дура да затрапезница, больше и клички нет. Наложили, братец ты
мой, тем временем у нас в вотчине бревен по пол-сотне с тягла - ладно.
Батька, известно, присудил, чтоб это справил я; а чтоб, примерно, не медлить
делом, сваливши бревно, сучья обрубить и подсобить его навалить на колеса -
шла бы в лес Катька моя. Бабенка той порой была, голова, на сносе. Я батьке
и говорю: "Как, я говорю, батька, тяжелой бабе с бревнами возиться? Ну как,
я говорю, надорвется, да какой грех выйдет?" - "Что-ста, говорит, али мне
из-за вас околевать в лесу?" - "Я, говорю, батька, сам собой этого дела не
обегаю; а что теперича для спорыньи, пожалуйста, пошли хоть старшую сестру
со мной, а хозяйку мою побереги; я, говорю, заслужу вам за это". Батька
ничего, голова, пробунчал только маненько, а Федоска и слезает с голбца.
"Наши девки, говорит, про вас не работницы, вы-ста, говорит, с своей
толсторожей хозяйкой только даром хлеб едите!" - "Как, я говорю, матка, мы
даром хлеб едим? За что, про что ты нас этим попрекаешь? Я со всего дома
подушную оплатил, за себя оброк предоставил; теперь, говорю, за батьку и
задельничаю; а хоша бы и хозяйка моя за тебя же круглый год на заделье
бегала; как же, я говорю, так: мы у вас даром хлеб едим?" Заругалась,
заплевалась, голова, и все на Катьку больше: "Ты, говорит, мужа сомущаешь, а
он того не знает, что ты и
выпивши; я на Катюшку и взъелся, а она стала сглупа-то браниться: пошто пью.
Я и прибил ее, и шибко прибил. Что же, голова, опосля узнал? Катюшка, слышь,
и на праздник к матке не ходила. Стало мне ее, голова, хошь бы и жалко. Как
пришел втепоры в Кострому, сейчас купил ей ситцу на сарафан, два плата,
босовики и послал с ходоком. И ты, братец ты мой! И пошла у них из-за этого
пановщина: девки позавидовали, обозлились на Катюшку, матка тоже пуще всех,
и к батьке с жалобой. "Вот, говорит, он какой: ни мне, ни девкам твоим по
наперсточку не присылывал, а все в женин сундук валит". Батька, известно,
осерчал, говорит Катюшке: "Поди принеси наряды, что муж прислал". Ну, та,
голова, молода еще была, глупа, нарядиться тоже охота, взяла будто пошла за
нарядами, да к матке и убежала, там их и спрятала, а сама домой нейдет:
боится. Батька, однако, оттель ее ссягнул и бить прибирается: давай, да и
только, наряды! И отняли таким манером: матка взяла себе босовики и сарафан,
а девки по плату разделили.
- Как же батька мог взять твои подарки у жены? - спросил я Петра.
Он посмотрел на меня, как бы удивясь моему вопросу.
- Заведенье у нас, государь мой милостивый, по крестьянству такое, -
отвечал за него Сергеич. - Ежели теперича мужичок хозяйке что посылает, так
и дому всему должен послать. Коли, примерно, бабе сарафан, так матке шаль, а
сестрам по плату, али сережки. Это уж нельзя: непорядок, значит, будет, коли
теперича промышленник в доме стал только супружницу обряжать да наряжать; а
другим бы, хоть бы девкам али матке, где взять? За косулей да за коровами
ходючи, немного нарядишься. Хоть бы и Петр Алексеич по сердцам это сделал.
- Вестимо, что по сердцам, - отозвался Петр. - Втепоры, как воротился,
Катюшка тоже все мне это говорит; я так, братец ты мой, и положил: плюнуть,
отступиться; только то вижу, голова, что бабенке, ни за што, ни про што
житья нет: на работе мором морят, а по-ихнему все спит, делает все не так,
да неладно - дура да затрапезница, больше и клички нет. Наложили, братец ты
мой, тем временем у нас в вотчине бревен по пол-сотне с тягла - ладно.
Батька, известно, присудил, чтоб это справил я; а чтоб, примерно, не медлить
делом, сваливши бревно, сучья обрубить и подсобить его навалить на колеса -
шла бы в лес Катька моя. Бабенка той порой была, голова, на сносе. Я батьке
и говорю: "Как, я говорю, батька, тяжелой бабе с бревнами возиться? Ну как,
я говорю, надорвется, да какой грех выйдет?" - "Что-ста, говорит, али мне
из-за вас околевать в лесу?" - "Я, говорю, батька, сам собой этого дела не
обегаю; а что теперича для спорыньи, пожалуйста, пошли хоть старшую сестру
со мной, а хозяйку мою побереги; я, говорю, заслужу вам за это". Батька
ничего, голова, пробунчал только маненько, а Федоска и слезает с голбца.
"Наши девки, говорит, про вас не работницы, вы-ста, говорит, с своей
толсторожей хозяйкой только даром хлеб едите!" - "Как, я говорю, матка, мы
даром хлеб едим? За что, про что ты нас этим попрекаешь? Я со всего дома
подушную оплатил, за себя оброк предоставил; теперь, говорю, за батьку и
задельничаю; а хоша бы и хозяйка моя за тебя же круглый год на заделье
бегала; как же, я говорю, так: мы у вас даром хлеб едим?" Заругалась,
заплевалась, голова, и все на Катьку больше: "Ты, говорит, мужа сомущаешь, а
он того не знает, что ты и