"Что ты, говорит, душечка,
сердишься и себя не бережешь!" - и на ту затопал. Мы с батькой уж ничему и
не рады, драло из горницы, и до избы еще, голова, не дошли, смотрим: два
дворовые парня нашу Федосью Ивановну ведут под ручки...
Сергеич засмеялся.
- Ступай, значит, Варвара, на расправу: так ее, бестию, и надо, -
проговорил он.
- Воротилась, голова, домой и прямо на печку, - продолжал Петр, -
ничего уж и не говорит, только проохивает. Смех и горе, братец ты мой!
Сергеич продолжал улыбаться.
- А что, я словно забыл, миром вас делили али так разошлись по себе? -
спросил он.
- Коли, братец ты мой, мужики по себе разойдутся! - отвечал Петр. -
Когда еще это бывало? Последнего лыка каждому жалко; а мы с батькой разве
лучше других? Прикидывали, прикидывали - все ни ему, ни мне не ладно, и
пошли на мир... Ну, а мировщину нашу тоже знаешь: весь разум и совет идет из
дьяконовского кабака. Батька, известно, съездил туда по приказу мачехи,
ведерко-другое в сенях, в сборной, выставил, а мне, голова, не то что ведро
вина, а луковицы купить было не на что.
- Так, так; по тебе, значит, и мало говорили? - заметил Сергеич.
- А так по мне говорили: худ ли, хорош ли я, а все в доме, коли не
половинник, так третевик был; а на миру присудили: хлеба мне - ржи только на
ежу, и то до спасова дня, слышь; а ярового и совсем ничего, худо тем годом
родилось; из скотины - телушку недойную, бычка-годовика да овцу паршивую; на
житье отвели почесть без углов баню - разживайся, как хошь, словно после
пожара вышел; из одежи-то, голова, что ни есть, и того как следует не
отдали: сибирочка тоже синяя была у меня и кушак при ней астраханский, на
свои, голова, денежки до копейки и заводил все перед свадьбой, и про ту
старик, по мачехину наущенью, закрестился, забожился, что от него шло - так
и оттягал.
Сергеич качал головою.
- Бревен, братец ты мой, было у меня на пустоши нарублено триста с
полсотней, - продолжал Петр, - стал этих я бревен у батьки просить на
обзаведенье, по крайности сухие - и того старик не дал; руби, значит,
сызнова и из сырого леса. Строить тоже принялся: прихватить хошь бы какого
плотничишка не на што; так с одной хозяйкой и выстроил. Срамоты-то одной,
голова, ни за што бы не взял; я сижу на одном угле, а баба на другом:
потяпывает, как умеет; а уж как свою-то спину нагнул да надломил, так... -
Тут Петр остановился и махнул рукой.
- Покойный родитель твой, - начал Сергеич, - был благоприятель мой, сам
знаешь, а не скажу по нем: много против тебя греха на душу принял.
- Нет, братец, не то, - возразил Петр, - дело теперь прошлое, батьку
мне грех помянуть много лихом: не со зла старик делал, а такое, видно,
наваждение на него было.
- Эх, друг сердечный, - возразил, в свою очередь, Сергеич, - да разве
на нем одном эти примеры? Старому мужику молодую бабу в дом привести - семью
извести.
Я видел, что Сергеич и Петр так разговорились, что их не надобно уж
было спрашивать, а достаточно было предоставить им говорить самим, и они
многое рассказали бы; но мне хотелось направить разговор на предмет, по
преимуществу меня интересовавший, и потому я спросил:
- Тебя мачеха твоя, вероятно, и испортила?
Петр вместо ответа кивнул мне головой.
- Каким же образом она тебя испортила?
Петр посмотрел на меня
сердишься и себя не бережешь!" - и на ту затопал. Мы с батькой уж ничему и
не рады, драло из горницы, и до избы еще, голова, не дошли, смотрим: два
дворовые парня нашу Федосью Ивановну ведут под ручки...
Сергеич засмеялся.
- Ступай, значит, Варвара, на расправу: так ее, бестию, и надо, -
проговорил он.
- Воротилась, голова, домой и прямо на печку, - продолжал Петр, -
ничего уж и не говорит, только проохивает. Смех и горе, братец ты мой!
Сергеич продолжал улыбаться.
- А что, я словно забыл, миром вас делили али так разошлись по себе? -
спросил он.
- Коли, братец ты мой, мужики по себе разойдутся! - отвечал Петр. -
Когда еще это бывало? Последнего лыка каждому жалко; а мы с батькой разве
лучше других? Прикидывали, прикидывали - все ни ему, ни мне не ладно, и
пошли на мир... Ну, а мировщину нашу тоже знаешь: весь разум и совет идет из
дьяконовского кабака. Батька, известно, съездил туда по приказу мачехи,
ведерко-другое в сенях, в сборной, выставил, а мне, голова, не то что ведро
вина, а луковицы купить было не на что.
- Так, так; по тебе, значит, и мало говорили? - заметил Сергеич.
- А так по мне говорили: худ ли, хорош ли я, а все в доме, коли не
половинник, так третевик был; а на миру присудили: хлеба мне - ржи только на
ежу, и то до спасова дня, слышь; а ярового и совсем ничего, худо тем годом
родилось; из скотины - телушку недойную, бычка-годовика да овцу паршивую; на
житье отвели почесть без углов баню - разживайся, как хошь, словно после
пожара вышел; из одежи-то, голова, что ни есть, и того как следует не
отдали: сибирочка тоже синяя была у меня и кушак при ней астраханский, на
свои, голова, денежки до копейки и заводил все перед свадьбой, и про ту
старик, по мачехину наущенью, закрестился, забожился, что от него шло - так
и оттягал.
Сергеич качал головою.
- Бревен, братец ты мой, было у меня на пустоши нарублено триста с
полсотней, - продолжал Петр, - стал этих я бревен у батьки просить на
обзаведенье, по крайности сухие - и того старик не дал; руби, значит,
сызнова и из сырого леса. Строить тоже принялся: прихватить хошь бы какого
плотничишка не на што; так с одной хозяйкой и выстроил. Срамоты-то одной,
голова, ни за што бы не взял; я сижу на одном угле, а баба на другом:
потяпывает, как умеет; а уж как свою-то спину нагнул да надломил, так... -
Тут Петр остановился и махнул рукой.
- Покойный родитель твой, - начал Сергеич, - был благоприятель мой, сам
знаешь, а не скажу по нем: много против тебя греха на душу принял.
- Нет, братец, не то, - возразил Петр, - дело теперь прошлое, батьку
мне грех помянуть много лихом: не со зла старик делал, а такое, видно,
наваждение на него было.
- Эх, друг сердечный, - возразил, в свою очередь, Сергеич, - да разве
на нем одном эти примеры? Старому мужику молодую бабу в дом привести - семью
извести.
Я видел, что Сергеич и Петр так разговорились, что их не надобно уж
было спрашивать, а достаточно было предоставить им говорить самим, и они
многое рассказали бы; но мне хотелось направить разговор на предмет, по
преимуществу меня интересовавший, и потому я спросил:
- Тебя мачеха твоя, вероятно, и испортила?
Петр вместо ответа кивнул мне головой.
- Каким же образом она тебя испортила?
Петр посмотрел на меня