ничего, - возразил Петр, - все от Федоски
идет. В самую еще мою свадьбу за красным столом в обиду вошла...
- Что ж так неугодно ей было? - спросил Сергеич.
- Неугодно ей, братец ты мой, показалось, что наливкой не угощали; для
дедушки Сидора старухи была, слышь, наливка куплена, так зачем вот ей
уваженья не сделали и наливкой тоже не потчевали, - отвечал Петр. (В лице
его уж и тени не оставалось веселости.)
Сергеич покачал головой.
- Кто такая эта Федосья? - спросил я.
- Мачеха наша, - отвечал Петр и продолжал: - Стола-то, голова, не
досидела, выскочила; батька, слышь, унимает, просит: ничего не властвует -
выбежала, знаешь, на двор, сама лошадь заложила и удрала; иди, батька,
значит, пешком, коли ей не угодили. Смехоты, голова, да и только втепоры
было!
Сергеич опять покачал головой.
- Командирша была, друг сердечный, над стариком; слыхали мы это и
видывали.
- Командирша такая, голова, была, что синя пороха без ее воли в доме не
сдувалось. Бывало, голова, не то, что уж хозяйка моя, приведенная в дом, а
девки-сестры придут иной раз из лесу, голодные, не смеют ведь, братец ты
мой, без спросу у ней в лукошко сходить да конец пирога отрезать; все батьке
в уши, а тот сейчас и оговорит; так из куска-то хлеба, голова, принимать
кому это складно?
- Злая баба в дому хуже черта в лесу - да: от того хоть молитвой да
крестом отойдешь, а эту и пестом не отобьешь, - проговорил Сергеич и потом,
вздохнув, прибавил: - Ваша Федосья Ивановна, друг сердечной Петр Алексеич, у
сердца у меня лежит. Сережка мой, може, из-за нее и погибает. Много народу
видело, как она в Галиче с ним в харчевне деньгами руководствовала.
Петр махнул рукой.
- Говорить-то только неохота, - пробунчал он про себя.
- Да, то-то, - продолжал Сергеич, - было ли там у них что - не ведаю, а
болтовни про нее тоже много шло. Вот и твое дело: за красным столом в обиду
вошло, а може, не с наливки сердце ее надрывалось, а жаль было твоего
холоства и свободушки - да!
Петр еще больше нахмурился.
- Пес ее, голова, знает! А пожалуй, на то смахивало, - отвечал он и
замолчал; потом, как бы припомнив, продолжал: - Раз, братец ты мой, о
казанской это было дело, поехала она праздничать в Суровцово, нарядилась,
голова, знаешь, что купчиха твоя другая; жеребенок у нас тогда был,
выкормок, конь богатый; коня этого для ней заложили; батька сам не поехал и
меня, значит, в кучера присудил.
- А у кого в Суровцове-то гостились? - перебил Сергеич.
- Гости, голова, у нас в Суровцове были хорошие: у Лизаветы Михайловны,
коли знавал, - отвечал Петр.
- Знавал, друг сердечный, знавал: гости наипервые, - сказал Сергеич.
- Гости важные, - подтвердил Петр и продолжал: - Все, голова, наша
Федосья весело праздничала; беседы тоже повечеру; тут, братец ты мой,
дворовые ребята из Зеленцына наехали; она, слышь, с теми шутит, балует,
жгутом лупмя их лупит; другой, сердечный, только выгибается, да еще в стыд
их вводит, голова: купите, говорит, девушкам пряников; какие вы парни, коли
у вас денег на пряники не хватает!
- Какая! Пряников просит! - проговорил Матюшка.
- Бойкая была женщина, смелая! - заметил Сергеич.
- Поехали мы с ней, таким делом, уж на четвертый день поутру, -
продолжал Петр, подперши голову обеими руками и заметно увлеченный своими
воспоми
идет. В самую еще мою свадьбу за красным столом в обиду вошла...
- Что ж так неугодно ей было? - спросил Сергеич.
- Неугодно ей, братец ты мой, показалось, что наливкой не угощали; для
дедушки Сидора старухи была, слышь, наливка куплена, так зачем вот ей
уваженья не сделали и наливкой тоже не потчевали, - отвечал Петр. (В лице
его уж и тени не оставалось веселости.)
Сергеич покачал головой.
- Кто такая эта Федосья? - спросил я.
- Мачеха наша, - отвечал Петр и продолжал: - Стола-то, голова, не
досидела, выскочила; батька, слышь, унимает, просит: ничего не властвует -
выбежала, знаешь, на двор, сама лошадь заложила и удрала; иди, батька,
значит, пешком, коли ей не угодили. Смехоты, голова, да и только втепоры
было!
Сергеич опять покачал головой.
- Командирша была, друг сердечный, над стариком; слыхали мы это и
видывали.
- Командирша такая, голова, была, что синя пороха без ее воли в доме не
сдувалось. Бывало, голова, не то, что уж хозяйка моя, приведенная в дом, а
девки-сестры придут иной раз из лесу, голодные, не смеют ведь, братец ты
мой, без спросу у ней в лукошко сходить да конец пирога отрезать; все батьке
в уши, а тот сейчас и оговорит; так из куска-то хлеба, голова, принимать
кому это складно?
- Злая баба в дому хуже черта в лесу - да: от того хоть молитвой да
крестом отойдешь, а эту и пестом не отобьешь, - проговорил Сергеич и потом,
вздохнув, прибавил: - Ваша Федосья Ивановна, друг сердечной Петр Алексеич, у
сердца у меня лежит. Сережка мой, може, из-за нее и погибает. Много народу
видело, как она в Галиче с ним в харчевне деньгами руководствовала.
Петр махнул рукой.
- Говорить-то только неохота, - пробунчал он про себя.
- Да, то-то, - продолжал Сергеич, - было ли там у них что - не ведаю, а
болтовни про нее тоже много шло. Вот и твое дело: за красным столом в обиду
вошло, а може, не с наливки сердце ее надрывалось, а жаль было твоего
холоства и свободушки - да!
Петр еще больше нахмурился.
- Пес ее, голова, знает! А пожалуй, на то смахивало, - отвечал он и
замолчал; потом, как бы припомнив, продолжал: - Раз, братец ты мой, о
казанской это было дело, поехала она праздничать в Суровцово, нарядилась,
голова, знаешь, что купчиха твоя другая; жеребенок у нас тогда был,
выкормок, конь богатый; коня этого для ней заложили; батька сам не поехал и
меня, значит, в кучера присудил.
- А у кого в Суровцове-то гостились? - перебил Сергеич.
- Гости, голова, у нас в Суровцове были хорошие: у Лизаветы Михайловны,
коли знавал, - отвечал Петр.
- Знавал, друг сердечный, знавал: гости наипервые, - сказал Сергеич.
- Гости важные, - подтвердил Петр и продолжал: - Все, голова, наша
Федосья весело праздничала; беседы тоже повечеру; тут, братец ты мой,
дворовые ребята из Зеленцына наехали; она, слышь, с теми шутит, балует,
жгутом лупмя их лупит; другой, сердечный, только выгибается, да еще в стыд
их вводит, голова: купите, говорит, девушкам пряников; какие вы парни, коли
у вас денег на пряники не хватает!
- Какая! Пряников просит! - проговорил Матюшка.
- Бойкая была женщина, смелая! - заметил Сергеич.
- Поехали мы с ней, таким делом, уж на четвертый день поутру, -
продолжал Петр, подперши голову обеими руками и заметно увлеченный своими
воспоми