то и се, с тем и другим", - выходит, Катька
гуляет! Ну та, братец ты мой, на всю избу этак срамит, заплакала. "За что,
говорит, мамонька, ты против хозяина так меня губишь?" Я тоже, братец, не
стерпел. "Что ж, я говорю, Федосья, - и выругал ее - согрешил грешный, -
долго ли, выходит, мы должны от тебя обиды принимать? Вы, я говорю, у
хозяйки моей, словно разбойники какие, все наряды обобрали, морите бабу на
работе, куска ей не уболите съесть, как надо, да еще поносишь этакими
словами, а по правде, може быть, не Катька моя, а ты сама такая!" И ты,
братец ты мой! И батька поднялся, будто за наряды, что о нарядах помянул, и
драться, голова, лезет. Я, повинным делом, руки-то маненько ему и
попридержал; еще пуще старик обозлился, сгреб, голова, меня за шивороток и
прямо к бурмистру в сборную стащил. Так и так, сын буянствует. Тот мне
сейчас плюхи две дал и приказывает, чтоб я батьке в ноги поклон. Я в ноги
поклониться - поклонился, да бурмистру и говорю: "Батьке, говорю, Иван
Васильич, я завсегда покорствую; а что теперича мы все пропадаем из-за
мачехи; хозяйка моя на работе измаяна, словом обругана. Може, вы теперь мне
доверья не сделаете, так извольте, говорю, наших девок, сестер моих,
спросить: пускай они перед образом скажут, что они от нее понесли да
потерпели..." Ну, так ведь тоже нашего Ивана Васильича помнишь, чай: немного
было правды...
- Правда его была, кто больше чаем поит да денег носит, - заметил
Сергеич.
Петр кивнул в знак согласия головой и продолжал:
- Закричал на меня, голова: "Цыц! Молви еще слово против батьки -
выхлещу" - и вон выгнал... Ладно рассудил... Что мы, голова, опосля того с
хозяйкой притерпели - и боже ты мой! Батька не глядит, не смотрит; в большой
избе, видишь, тесно от нас стало, поселили в коровью, без полу, без лавок,
вместе с телятами. Коли мы теперь с бабой что-нибудь на работе
позамешкаемся, сейчас, голова, без нас, совьют, соберут и отобедают; коли
щей там останется, так Федоска в лоханку выльет, чтоб только нам не
доставалось, - до чего эхидствовала!.. - Проговоря это, Петр вздохнул, а
потом, помолчав, продолжал: - Кабы не это дело, пошто бы мне с батькой
делиться, на грехи эти идти? Старика оборвал и себя надорвал!
- Как, друг сердечный, не надорвать! - возразил Сергеич. - Недаром
поговорка идет: "Враг захотел - братья в раздел!" Хотели, значит, миллионы
нажить, а стали по миру ходить... Помню я суды-то ваши с родителем перед
барином, как еще смелости вашей хватило идти до него по экому делу?
Петр отвечал на это только вздохом.
- Что ж, разве у вас барин строгий? - сказал я.
- Нет, государь милостивый, - отвечал Сергеич, - строгости особливой
нет, а известно, что... дело барское, до делов наших, крестьянских,
доподлинно не доходил; не все ведь этакие господа, как твой покойной
папенька был: с тем, бывало, говоришь, словно со своим братом - все до
последней нитки по крестьянству знал; ну, а наш барин в усадьбу тоже
наезжает временно, а мужики наши - глупой ведь, батюшка, народец, и полезут
к нему со всякими нуждами, правыми и неправыми, так тоже в какой час
попадут; в иной все смирно да ласково выслушает, а в другой, пожалуй, еле и
ноги уплетут - да!
- Горяч уж больно, кричать такой здоровый... - заметил Петр. - До
б
гуляет! Ну та, братец ты мой, на всю избу этак срамит, заплакала. "За что,
говорит, мамонька, ты против хозяина так меня губишь?" Я тоже, братец, не
стерпел. "Что ж, я говорю, Федосья, - и выругал ее - согрешил грешный, -
долго ли, выходит, мы должны от тебя обиды принимать? Вы, я говорю, у
хозяйки моей, словно разбойники какие, все наряды обобрали, морите бабу на
работе, куска ей не уболите съесть, как надо, да еще поносишь этакими
словами, а по правде, може быть, не Катька моя, а ты сама такая!" И ты,
братец ты мой! И батька поднялся, будто за наряды, что о нарядах помянул, и
драться, голова, лезет. Я, повинным делом, руки-то маненько ему и
попридержал; еще пуще старик обозлился, сгреб, голова, меня за шивороток и
прямо к бурмистру в сборную стащил. Так и так, сын буянствует. Тот мне
сейчас плюхи две дал и приказывает, чтоб я батьке в ноги поклон. Я в ноги
поклониться - поклонился, да бурмистру и говорю: "Батьке, говорю, Иван
Васильич, я завсегда покорствую; а что теперича мы все пропадаем из-за
мачехи; хозяйка моя на работе измаяна, словом обругана. Може, вы теперь мне
доверья не сделаете, так извольте, говорю, наших девок, сестер моих,
спросить: пускай они перед образом скажут, что они от нее понесли да
потерпели..." Ну, так ведь тоже нашего Ивана Васильича помнишь, чай: немного
было правды...
- Правда его была, кто больше чаем поит да денег носит, - заметил
Сергеич.
Петр кивнул в знак согласия головой и продолжал:
- Закричал на меня, голова: "Цыц! Молви еще слово против батьки -
выхлещу" - и вон выгнал... Ладно рассудил... Что мы, голова, опосля того с
хозяйкой притерпели - и боже ты мой! Батька не глядит, не смотрит; в большой
избе, видишь, тесно от нас стало, поселили в коровью, без полу, без лавок,
вместе с телятами. Коли мы теперь с бабой что-нибудь на работе
позамешкаемся, сейчас, голова, без нас, совьют, соберут и отобедают; коли
щей там останется, так Федоска в лоханку выльет, чтоб только нам не
доставалось, - до чего эхидствовала!.. - Проговоря это, Петр вздохнул, а
потом, помолчав, продолжал: - Кабы не это дело, пошто бы мне с батькой
делиться, на грехи эти идти? Старика оборвал и себя надорвал!
- Как, друг сердечный, не надорвать! - возразил Сергеич. - Недаром
поговорка идет: "Враг захотел - братья в раздел!" Хотели, значит, миллионы
нажить, а стали по миру ходить... Помню я суды-то ваши с родителем перед
барином, как еще смелости вашей хватило идти до него по экому делу?
Петр отвечал на это только вздохом.
- Что ж, разве у вас барин строгий? - сказал я.
- Нет, государь милостивый, - отвечал Сергеич, - строгости особливой
нет, а известно, что... дело барское, до делов наших, крестьянских,
доподлинно не доходил; не все ведь этакие господа, как твой покойной
папенька был: с тем, бывало, говоришь, словно со своим братом - все до
последней нитки по крестьянству знал; ну, а наш барин в усадьбу тоже
наезжает временно, а мужики наши - глупой ведь, батюшка, народец, и полезут
к нему со всякими нуждами, правыми и неправыми, так тоже в какой час
попадут; в иной все смирно да ласково выслушает, а в другой, пожалуй, еле и
ноги уплетут - да!
- Горяч уж больно, кричать такой здоровый... - заметил Петр. - До
б