выехала к услугам Иосафа, там, откуда-то с задов, телега, запряженная парою
буланых лошадей. Сидевший на облучке извозчик, с продолговатым лицом и с
длинным кривым носом, оказался таким огромным мужичиной, что скорей пригоден
был ворочать жернова, чем управлять своими кроткими животными. Выехав из
города, они сейчас же своротили на проселок. Иосаф, в чиновничьем пальто, с
всклоченными и запыленными бакенбардами и в фуражке с кокардой, полулежал на
своей кожаной подушке и смотрел вдаль... Как ни горько было у него на душе,
но свежий загородный воздух проник в его грудь, и сердце невольно забилось
радостью. Почти пятнадцать лет он не выезжал из города, а между тем
открывающиеся виды все становились живописнее и живописнее.
Вот они спускаются по ровному скату, расходившемуся во все стороны. На
нем, живописно оживляя всю окрестность, гуляло по крайней мере до ста коров.
Дорога шла, направляясь к кирпичному, красного цвета, строению, с белевшим
перед ним прудом. Путникам нашим пришлось проезжать почти по самому краю
его, так что они даже напугали плававших тут в осоке гусей, которые, при их
приближении, шумно и быстро отплыли в сторону. Поднявшись от пруда в гору,
они увидели маленькую кузницу и закоптелого, в кожаном колпаке, кузнеца,
возившегося у станка с лошадью. При виде их он им поклонился и молча
погрозил извозчику, как человеку, вероятно, ему знакомому, молотом. Тот тоже
погрозил ему кнутом. Далее потом пошли уже настоящие сельские хлебные поля.
В деревне, по вытянутой в прямую линию улице, бежали мальчишки отворить им
ворота.
- Славно, ребята, славно! - говорил им извозчик, быстро проезжая.
Мальчишки бежали за ними вперегонку отворить и другие воротцы.
- Ай-да, ребята! Назад поеду, беспременно по трепке каждому привезу! -
отблагодарил он их на прощанье, и в то же время, кажется, ему ужасно
хотелось заговорить с своим седоком.
- Это вон гавриловского барина усадьба-то, - сказал он, показывая на
видневшиеся далеко-далеко строения. - Вся, братец ты мой, каменная, -
прибавил он.
- Что же, он богат, видно? - спросил Иосаф.
- И, господи, сколько деньжищев; а холостой... не хочет жениться-то!..
И затем они проехали около каких-то, должно быть, заводов и, как-то
пробравшись задами, мимо гумен, хмельников, вдруг наткнулись опять на
деревню, но уже с отворенными воротцами. У крайней избы, на прилавке, стоял
прехорошенький мальчик и ревмя ревел.
- Не плачь, не плачь, воротимся, - сказал ему ямщик.
- Да я не об вас, а об мамоньке, - отвечал ребенок.
- Эко, брат, а я думал, что об нас, - говорил зубоскал.
На половине улицы они очутились ровно перед тремя дорогами.
- О, черт! Тут, пожалуй, заплутаешь, надо поспросить, - сказал извозчик
и, ловко соскочив с передка, подошел к одной избе и начал колотить в
подоконник кнутовищем.
- Эй, баушка, где ты тут засохла, - выглянь-ка! - произнес он, и в окно
в самом деле выглянула старуха.
- Как тут ехать в Чурилово: направо, налево или прямо в зубы?
- Ой, чтой-то, господь с тобой, зачем в зубы?.. Поезжай налево, -
отвечала старуха.
- А как расстоянье-то ты обозначишь? Далеко ли еще?
- Да верст пять...
- Это ладно! Кабы не так спешно было, так в гости бы к тебе заехали.
Прощай! Поворотов не будет?
- Ну, какие повороты! - заключила старуха, смотря на него с заме