ь, что в Приказе проценты малы, - начал Иосаф.
- Али велики? - спросил Фарфоровский и опять злобно оскалился.
- Ну, так вот отдайте в частные руки. Я вам смаклерю это... пятнадцать
процентов получать будете.
Глаза у старика разгорелись.
- А залог какой? - спросил он торопливо.
- Да залогу тут совсем никакого нет, - отвечал Иосаф.
- Как же без залогу-то? - спросил Фарфоровский, как бы мгновенно
исполнившись глубочайшего удивления.
- А вот как, - отвечал Ферапонтов и объяснил было ему все дело
Костыревой; но старик в ответ на это только усмехнулся.
- Сам ты, милый человек, - начал он уже наставительным тоном, - служишь
при деньгах, а того не знаешь... Ну-ка, дай-ка мне из твоего Приказа-то хоть
тысчонки две без залога-то. Дай-ко!
- То место казенное.
- А, казенное? То, вот видишь, казна, - зашипел Фарфоровский. - Казну
сберегать надо; она у нас бедная... Только частного человека грабить можно.
- Кто ж вас грабит? - спросил Иосаф.
- Все вы! Вон эта полиция... у ней у самой сто лет перед домом мостовая
не мощена; а меня заставляет: мости, где хошь бери, да мости!
- Вам-то пуще негде взять.
- Много у меня; ты считал в моем кармане-то.
- Известно, что считал. Умрете, все ведь останется, - сказал Иосаф, уже
вставая.
- Умрешь и ты! Что ты меня этим пугаешь! Молодой ты человек, пришел к
старику и огорчаешь его. Для чего! - вскинулся на него хозяин.
- С вами, видно, не сговоришь, - проговорил Иосаф и пошел.
- Да нечего: стыдно! Стыдно! - стыдил его хозяин.
Выйдя от Фарфоровского и опять пройдя двором и огородами и перескочив
через забор, Иосаф прямо же пошел еще к другому человечку - сыну покойного и
богатеющего купца Саввы Родионова. Сам старик очень незадолго перед смертью
своею, служа в Приказе заседателем, ужасно полюбил Иосафа за его басистый
голос и знание церковной службы. Каждое воскресенье он звал его к себе в
гости, поил, кормил на убой и потом, расчувствовавшись, усиленнейшим образом
упрашивал его прочесть ему, одним тоном, не переводя духу, того дня
апостола, и когда Ферапонтов исполнял это, он, очень довольный, выворотив с
важностью брюхо, махая руками и почти со слезами на глазах, говорил:
"Асафушка! Мой дом - твой дом! Сам умру - сыну накажу это!.." Но, увы!
Иосафу и в голову не приходило, что сын этот вовсе не походил на своего
папеньку, мужика простого и размашистого. По своей расчетливости, юный
Родионов был аспид, чудовище, могущее только породиться в купеческом, на
деньгах сколоченном сословии: всего еще каких-нибудь двадцати пяти лет от
роду, весьма благообразный из себя, всегда очень прилично одетый и даже
довольно недурно воспитанный, он при этом как бы не имел ни одной из
страстей человеческих. У него, например, был прекрасный экипаж и отличные
лошади, но он и того не любил. Жил он в целом бельэтаже своего огромного
дома с мраморными косяками, с новомодными обоями, с коврами, с бронзой, с
дорогою мебелью; но на всем этом, где только возможно, были надеты чехлы,
постланы подстилки, которые никогда не снимались, точно так же, как никогда
ни одного человека не бывало у него в гостях. Аккуратнейший в своей жизни,
как часовая машина, он каждый день объезжал свои лавки, фабрики. В субботу
обыкновенно разделывал всех мастеровых сам, и если какому-нибудь мужику
приходилось с него
- Али велики? - спросил Фарфоровский и опять злобно оскалился.
- Ну, так вот отдайте в частные руки. Я вам смаклерю это... пятнадцать
процентов получать будете.
Глаза у старика разгорелись.
- А залог какой? - спросил он торопливо.
- Да залогу тут совсем никакого нет, - отвечал Иосаф.
- Как же без залогу-то? - спросил Фарфоровский, как бы мгновенно
исполнившись глубочайшего удивления.
- А вот как, - отвечал Ферапонтов и объяснил было ему все дело
Костыревой; но старик в ответ на это только усмехнулся.
- Сам ты, милый человек, - начал он уже наставительным тоном, - служишь
при деньгах, а того не знаешь... Ну-ка, дай-ка мне из твоего Приказа-то хоть
тысчонки две без залога-то. Дай-ко!
- То место казенное.
- А, казенное? То, вот видишь, казна, - зашипел Фарфоровский. - Казну
сберегать надо; она у нас бедная... Только частного человека грабить можно.
- Кто ж вас грабит? - спросил Иосаф.
- Все вы! Вон эта полиция... у ней у самой сто лет перед домом мостовая
не мощена; а меня заставляет: мости, где хошь бери, да мости!
- Вам-то пуще негде взять.
- Много у меня; ты считал в моем кармане-то.
- Известно, что считал. Умрете, все ведь останется, - сказал Иосаф, уже
вставая.
- Умрешь и ты! Что ты меня этим пугаешь! Молодой ты человек, пришел к
старику и огорчаешь его. Для чего! - вскинулся на него хозяин.
- С вами, видно, не сговоришь, - проговорил Иосаф и пошел.
- Да нечего: стыдно! Стыдно! - стыдил его хозяин.
Выйдя от Фарфоровского и опять пройдя двором и огородами и перескочив
через забор, Иосаф прямо же пошел еще к другому человечку - сыну покойного и
богатеющего купца Саввы Родионова. Сам старик очень незадолго перед смертью
своею, служа в Приказе заседателем, ужасно полюбил Иосафа за его басистый
голос и знание церковной службы. Каждое воскресенье он звал его к себе в
гости, поил, кормил на убой и потом, расчувствовавшись, усиленнейшим образом
упрашивал его прочесть ему, одним тоном, не переводя духу, того дня
апостола, и когда Ферапонтов исполнял это, он, очень довольный, выворотив с
важностью брюхо, махая руками и почти со слезами на глазах, говорил:
"Асафушка! Мой дом - твой дом! Сам умру - сыну накажу это!.." Но, увы!
Иосафу и в голову не приходило, что сын этот вовсе не походил на своего
папеньку, мужика простого и размашистого. По своей расчетливости, юный
Родионов был аспид, чудовище, могущее только породиться в купеческом, на
деньгах сколоченном сословии: всего еще каких-нибудь двадцати пяти лет от
роду, весьма благообразный из себя, всегда очень прилично одетый и даже
довольно недурно воспитанный, он при этом как бы не имел ни одной из
страстей человеческих. У него, например, был прекрасный экипаж и отличные
лошади, но он и того не любил. Жил он в целом бельэтаже своего огромного
дома с мраморными косяками, с новомодными обоями, с коврами, с бронзой, с
дорогою мебелью; но на всем этом, где только возможно, были надеты чехлы,
постланы подстилки, которые никогда не снимались, точно так же, как никогда
ни одного человека не бывало у него в гостях. Аккуратнейший в своей жизни,
как часовая машина, он каждый день объезжал свои лавки, фабрики. В субботу
обыкновенно разделывал всех мастеровых сам, и если какому-нибудь мужику
приходилось с него