т черта-то в брюхе... С утра до
вечера на каменку-то поддает. Я теперь поехал, так словно ополченный какой
ходит по двору, только то и орет: "Убью, перережу всех!" Людишки уж все
разбежались, а барыня так ажно в сусек, в рожь, зарылась. Вот бы кого
хлестать-то!
- Уж именно, - подтвердил Ферапонтов.
- Куда же ехать, однако? - заключил извозчик, повертывая к нему свое
добродушное и вместе с тем насмешливое лицо.
Иосаф, подумав некоторое время, проговорил:
- Поедем к гавриловскому барину; авось тот не таков.
- Известно, тот барин крупичастый, а ведь это что?.. Орженовики! -
объяснил извозчик и погнал рысцой своих лошадок, бежавших вряд ли уж не
шестидесятую версту не кормя. Солнце между тем садилось, слегка золотя
ярко-розовым цветом края кучковатых облаков, скопившихся на горизонте. По
влажным сенокосным лугам начал подниматься беловатый густой туман росы, и
кричали то тут, то там коростеля. Версты через четыре показалось, наконец, и
Гаврилково. Точно феодальный замок, возвышалось оно своим огромным домом с
идущими от него вправо и влево крыльями флигелей. Прямо от него начинал
спускаться под гору старинный густо разросшийся сад, а под ним шумно и бойко
протекала лучшая во всем околотке река. Проехав по мосту и взобравшись в
гору по дорожке, обсаженной липами, Иосаф не осмелился подъехать прямо к
дому, а велел своему извозчику сходить в который-нибудь флигель и сказать
людям, что запоздал проезжий губернский чиновник из Приказа, Ферапонтов, и
просит, что не примут ли его ночевать.
Извозчик сбегал.
- В дом, к барину велели вас звать, - повестил он Иосафа с
удовольствием.
Тот пошел.
На нижних ступенях далеко выдающегося крыльца стоял уже и дожидался его
ливрейный лакей. Он провел Иосафа по широкой лестнице, устланной ковром и
установленной цветами, и, сняв потом с него, без малейшей гримасы, старое,
запыленное пальтишко, проговорил тихо:
- В гостиную пожалуйте!
Иосаф робко прошел по темной зале с двумя просветами и в гостиной,
слабо освещенной столовой лампой, он увидел на стенах огромные, масляной
краски, картины в золотых рамках, на которых чернели надписи: Мурильо{493},
Корреджио{493}. Висевшая над дверьми во внутренние комнаты толстая ковровая
портьера, наконец, заколыхалась, и из-за нее показался хозяин, высокий
мужчина, с задумчивыми, но приятными чертами лица, несколько уже плешивый и
с проседью; одет он был в черное, наглухо застегнутое пальто и, по
начинавшей уже тогда вкрадываться между помещиками моде, носил бороду.
- Я вас немножко знаю, - сказал он любезно, подавая Иосафу руку.
Тот тоже объявил, что имел счастье видать его иногда в Приказе.
- Прошу вас, - сказал Гаврилов, показывая гостю на одну сторону дивана
и садясь сам на другой его конец. - Вы, вероятно, были у кого-нибудь из
родных или знакомых ваших в нашем уезде? - спросил он его мягким и ровным
голосом.
- Нет-с, я езжу-с по одному адвокатному делу, в котором и к вам бы имел
покорнейшую просьбу, - начал прямо Иосаф, вставая перед Гавриловым на ноги.
- Ваш покорнейший слуга, - отвечал тот, потупляя свои умные глаза.
- Дело-с это принадлежит госпоже Костыревой... Может быть, даже вы
изволите ее знать.
- Костыревой?.. - повторил Гаврилов. - Костырева я знал.
- Это ее покойный муж. Он оставил ей теперь очень з
вечера на каменку-то поддает. Я теперь поехал, так словно ополченный какой
ходит по двору, только то и орет: "Убью, перережу всех!" Людишки уж все
разбежались, а барыня так ажно в сусек, в рожь, зарылась. Вот бы кого
хлестать-то!
- Уж именно, - подтвердил Ферапонтов.
- Куда же ехать, однако? - заключил извозчик, повертывая к нему свое
добродушное и вместе с тем насмешливое лицо.
Иосаф, подумав некоторое время, проговорил:
- Поедем к гавриловскому барину; авось тот не таков.
- Известно, тот барин крупичастый, а ведь это что?.. Орженовики! -
объяснил извозчик и погнал рысцой своих лошадок, бежавших вряд ли уж не
шестидесятую версту не кормя. Солнце между тем садилось, слегка золотя
ярко-розовым цветом края кучковатых облаков, скопившихся на горизонте. По
влажным сенокосным лугам начал подниматься беловатый густой туман росы, и
кричали то тут, то там коростеля. Версты через четыре показалось, наконец, и
Гаврилково. Точно феодальный замок, возвышалось оно своим огромным домом с
идущими от него вправо и влево крыльями флигелей. Прямо от него начинал
спускаться под гору старинный густо разросшийся сад, а под ним шумно и бойко
протекала лучшая во всем околотке река. Проехав по мосту и взобравшись в
гору по дорожке, обсаженной липами, Иосаф не осмелился подъехать прямо к
дому, а велел своему извозчику сходить в который-нибудь флигель и сказать
людям, что запоздал проезжий губернский чиновник из Приказа, Ферапонтов, и
просит, что не примут ли его ночевать.
Извозчик сбегал.
- В дом, к барину велели вас звать, - повестил он Иосафа с
удовольствием.
Тот пошел.
На нижних ступенях далеко выдающегося крыльца стоял уже и дожидался его
ливрейный лакей. Он провел Иосафа по широкой лестнице, устланной ковром и
установленной цветами, и, сняв потом с него, без малейшей гримасы, старое,
запыленное пальтишко, проговорил тихо:
- В гостиную пожалуйте!
Иосаф робко прошел по темной зале с двумя просветами и в гостиной,
слабо освещенной столовой лампой, он увидел на стенах огромные, масляной
краски, картины в золотых рамках, на которых чернели надписи: Мурильо{493},
Корреджио{493}. Висевшая над дверьми во внутренние комнаты толстая ковровая
портьера, наконец, заколыхалась, и из-за нее показался хозяин, высокий
мужчина, с задумчивыми, но приятными чертами лица, несколько уже плешивый и
с проседью; одет он был в черное, наглухо застегнутое пальто и, по
начинавшей уже тогда вкрадываться между помещиками моде, носил бороду.
- Я вас немножко знаю, - сказал он любезно, подавая Иосафу руку.
Тот тоже объявил, что имел счастье видать его иногда в Приказе.
- Прошу вас, - сказал Гаврилов, показывая гостю на одну сторону дивана
и садясь сам на другой его конец. - Вы, вероятно, были у кого-нибудь из
родных или знакомых ваших в нашем уезде? - спросил он его мягким и ровным
голосом.
- Нет-с, я езжу-с по одному адвокатному делу, в котором и к вам бы имел
покорнейшую просьбу, - начал прямо Иосаф, вставая перед Гавриловым на ноги.
- Ваш покорнейший слуга, - отвечал тот, потупляя свои умные глаза.
- Дело-с это принадлежит госпоже Костыревой... Может быть, даже вы
изволите ее знать.
- Костыревой?.. - повторил Гаврилов. - Костырева я знал.
- Это ее покойный муж. Он оставил ей теперь очень з