99 1/2 копейки, то он именно ему 99 1/2 и отдавал, имея
для этого нарочно измененные денежки и полушки. В отношении значительных лиц
в городе Родионов был чрезвычайно искателен; но это продолжалось только до
первого приглашения к какому-нибудь пожертвованию. Напрасно тут его ласкали,
стращали, он откланивался, отшучивался, но не подавался ни на одну копейку.
Даже ни одной приближенной женщины он не имел у себя, и когда, по этому
случаю, некоторые зубоскалы-помещики смеялись ему, говоря: "Что это, Николай
Саввич, хоть бы ты на какую-нибудь черноглазую Машеньку размахнулся от твоих
миллионов", - "Зачем же-с это? Женюсь, так своя будет", - отвечал он
обыкновенно. Кто бы с ним ни говорил, особенно из людей маленьких и
почему-либо от него зависящих, всякий чувствовал какую-то смертельную тоску,
как будто бы перед ним стоял автомат, которого ничем нельзя было тронуть,
ничего втолковать и который только и повторял свое, один раз им навсегда
сказанное.
В светлой, с дубовой мебелью, передней его Иосаф нашел старого еще
знакомца своего, любимого приказчика покойного Саввы Лукича, совсем уж
поседевшего и плешивого.
- Здравствуйте, батюшка Иосаф Иосафыч, - сказал тот, тоже признав его.
- А что, хозяин дома? - спросил Ферапонтов.
В ответ на это старик вынул из кармана круглые, старинные часы и,
посмотрев на них, произнес:
- Теперь еще нет, а через двадцать минут будут дома!
- Да верно ли это?
- Верно... Это уж у нас верно! - отвечал старик.
В голосе его в одно и то же время слышалась грусть и насмешка.
Чрез двадцать минут Родионов действительно приехал.
- А, здравствуйте! Сюда пожалуйте, - сказал он, увидев Иосафа и проходя
скорым, деловым шагом.
Далее, впрочем, залы он не повел его, а, остановившись у дверей в
гостиную, небрежно облокотился на нее.
- Что скажете? - спросил он.
- Я к вам, Николаи Саввич, с просьбой, - начал Иосаф, переминаясь с
ноги на ногу.
- Слушаем-с! - произнес Родионов.
Ферапонтов рассказал ему откровенно и подробно положение Костыревой.
- Так-с, понимаем, - проговорил Родионов, все как-то гордей и бездушнее
начиная смотреть.
- А между тем из именья... - продолжал Иосаф убедительнейшим бы,
кажется, по его мнению, тоном, - есть там покупщики - купить лес и мельницу,
так что вся недоимка сейчас бы могла быть покрыта.
- Так, так-с!.. - повторял Родионов и как бы от нетерпения принялся
качать ногою.
- Не можете ли вы, - договорил, наконец, Иосаф, - одолжить ей на
какие-нибудь полгода две с половиной тысчонки, а что это верно, так третью
тысячу я за нее свою вношу.
- Денег-то у меня таких нет-с, - отвечал наглейшим образом Родионов.
Иосаф даже попятился назад и усмехнулся.
- Как нет... помилуйте. В одном Приказе у вас лежит во сто раз больше
того...
- Что-что лежит? Те деньги на другое нужны... Что тебе надо? - крикнул
вдруг Родионов, переменив тон и обращаясь к оборванному мужику, который
вошел было в переднюю и робко пробирался по подстилке.
- Я, Миколай Саввич, пропорцию свою, выходит, теперь выставил, -
заговорил мужик, прижимая к сердцу свою скоробленную руку.
- Ну, и прекрасно.
- Управляющий ваш тоже теперь говорит: ступай, говорит, к Миколаю
Саввичу.
- Зачем же к Николаю-то Саввичу?
- Так как тоже, выходит, время теперь спешное:
для этого нарочно измененные денежки и полушки. В отношении значительных лиц
в городе Родионов был чрезвычайно искателен; но это продолжалось только до
первого приглашения к какому-нибудь пожертвованию. Напрасно тут его ласкали,
стращали, он откланивался, отшучивался, но не подавался ни на одну копейку.
Даже ни одной приближенной женщины он не имел у себя, и когда, по этому
случаю, некоторые зубоскалы-помещики смеялись ему, говоря: "Что это, Николай
Саввич, хоть бы ты на какую-нибудь черноглазую Машеньку размахнулся от твоих
миллионов", - "Зачем же-с это? Женюсь, так своя будет", - отвечал он
обыкновенно. Кто бы с ним ни говорил, особенно из людей маленьких и
почему-либо от него зависящих, всякий чувствовал какую-то смертельную тоску,
как будто бы перед ним стоял автомат, которого ничем нельзя было тронуть,
ничего втолковать и который только и повторял свое, один раз им навсегда
сказанное.
В светлой, с дубовой мебелью, передней его Иосаф нашел старого еще
знакомца своего, любимого приказчика покойного Саввы Лукича, совсем уж
поседевшего и плешивого.
- Здравствуйте, батюшка Иосаф Иосафыч, - сказал тот, тоже признав его.
- А что, хозяин дома? - спросил Ферапонтов.
В ответ на это старик вынул из кармана круглые, старинные часы и,
посмотрев на них, произнес:
- Теперь еще нет, а через двадцать минут будут дома!
- Да верно ли это?
- Верно... Это уж у нас верно! - отвечал старик.
В голосе его в одно и то же время слышалась грусть и насмешка.
Чрез двадцать минут Родионов действительно приехал.
- А, здравствуйте! Сюда пожалуйте, - сказал он, увидев Иосафа и проходя
скорым, деловым шагом.
Далее, впрочем, залы он не повел его, а, остановившись у дверей в
гостиную, небрежно облокотился на нее.
- Что скажете? - спросил он.
- Я к вам, Николаи Саввич, с просьбой, - начал Иосаф, переминаясь с
ноги на ногу.
- Слушаем-с! - произнес Родионов.
Ферапонтов рассказал ему откровенно и подробно положение Костыревой.
- Так-с, понимаем, - проговорил Родионов, все как-то гордей и бездушнее
начиная смотреть.
- А между тем из именья... - продолжал Иосаф убедительнейшим бы,
кажется, по его мнению, тоном, - есть там покупщики - купить лес и мельницу,
так что вся недоимка сейчас бы могла быть покрыта.
- Так, так-с!.. - повторял Родионов и как бы от нетерпения принялся
качать ногою.
- Не можете ли вы, - договорил, наконец, Иосаф, - одолжить ей на
какие-нибудь полгода две с половиной тысчонки, а что это верно, так третью
тысячу я за нее свою вношу.
- Денег-то у меня таких нет-с, - отвечал наглейшим образом Родионов.
Иосаф даже попятился назад и усмехнулся.
- Как нет... помилуйте. В одном Приказе у вас лежит во сто раз больше
того...
- Что-что лежит? Те деньги на другое нужны... Что тебе надо? - крикнул
вдруг Родионов, переменив тон и обращаясь к оборванному мужику, который
вошел было в переднюю и робко пробирался по подстилке.
- Я, Миколай Саввич, пропорцию свою, выходит, теперь выставил, -
заговорил мужик, прижимая к сердцу свою скоробленную руку.
- Ну, и прекрасно.
- Управляющий ваш тоже теперь говорит: ступай, говорит, к Миколаю
Саввичу.
- Зачем же к Николаю-то Саввичу?
- Так как тоже, выходит, время теперь спешное: