сначала и не понял,
что такое: какие-то тарелочки, вазочки, умывальник.
- Это, - говорит, - дядюшка, нынче изобрели; из бумаги все делают. А
вот, говорит, тоже новое изобретение.
И опять открыл другой уж ящик.
- Это, - говорит, - тисненая жесть, а потом бронзированная, для
драпировки великолепная, не отличишь от золота, и если бы вы знали, как все
это дешево - просто даром.
- Неимоверно дешево, - поддакивает ему маменька и потом продолжает: - А
что же ты, - говорит, - Митенька, подарок мне не хочешь показать!
- Покажите, - говорит, - маменька.
Старуха сама, знаете, пошла и с торжеством приносит бархатную мантилью
и шелковый капот, совсем сшитый. Я все, конечно, хвалю.
- Да, дяденька, вы вот все хвалите, а жене все не нравится, - замечает
он.
- Почему же ты думаешь, - говорит та, - что не нравится? Я говорю
только, что лишнее; у меня и без того много платьев.
- Мало ли, много ли, а все-таки вы должны меня поцеловать, - возражает
он и берет ее, знаете, за руку и целует.
- Это все хорошо, - говорю, - Дмитрий Никитич; только ты вот покупок-то
накупил, а в опекунский совет, чай, не наведался. Именье твое, - говорю, -
описано, и все уж бумаги отосланы.
- Наведывался, - говорит, - дядюшка, только заплатить не успел.
Небольшая сумма - восемьсот девять рублей серебром, с первою же почтой вышлю
отсюда.
- То-то, - говорю, - не забудь как-нибудь.
А между тем этим своим приездом он опять защекотал мое любопытство.
Смертельно хочется узнать, в каких он обстоятельствах.
- Ты, Дмитрий Никитич, процесс-то, видно, выиграл? - говорю я ему,
оставшись с ним вдвоем.
- И нет и да, дядюшка; двинул по крайней мере и сдал одному господину
хлопотать, - отвечает он мне и как-то замял этот разговор.
Но на эти же почти самые слова входит человек и просит у него на что-то
денег. Он вынимает бумажник, развертывает. Смотрю, полнехонек набит.
- Ого, сколько у тебя государственных-то! - невольно, знаете,
воскликнул я.
- Да, - говорит, - деньжонки есть.
И с этими словами начинает выкидывать ассигнации, серии, банковые
билеты; тысяч на десять серебром выкинул.
- Откуда, - говорю, - любезный, столько приобрел?
- По разным сделкам, - отвечает, - получил. У нас всегда, - говорит, -
будут деньги, потому что мы знаем, где они водятся, да и дома их не держим
долго взаперти, не так, как вот наш почтенный дядюшка (это значит я),
который, говорят, накопил кубышку и закопал ее в землю; а мы сейчас вс„ в
ход пускаем: вот эти тоже не засидятся долго дома, только теперь надобно
обдумать, как бы с ними поумней и повыгодней распорядиться.
- Да, - говорю, - надобно уж рассчитать как-нибудь получше. От обедов
да от вечеров, ты хоть и рассчитываешь на них, а вряд ли получишь
какие-нибудь барыши, кроме убытка?
- Нет уж, - говорит, - дядюшка, баста, будет, выучили. Никто из этих
господ куска хлеба теперь не увидит. Я их поил, кормил; они видели, как я
живу; а когда меня встретила нужда, так они мне в тридцати целковых имели
духу отказать.
- Это уж, - говорю, - в свете так ведется; скажи-ка лучше мне, что ты в
самом деле думаешь делать на эти деньги?
- Именье, - говорит, - хочу приискать и купить; завод уничтожу,
англичанина этого прогоню, потому что он только ладит, как бы себе карман
набить, и стану, - гов
что такое: какие-то тарелочки, вазочки, умывальник.
- Это, - говорит, - дядюшка, нынче изобрели; из бумаги все делают. А
вот, говорит, тоже новое изобретение.
И опять открыл другой уж ящик.
- Это, - говорит, - тисненая жесть, а потом бронзированная, для
драпировки великолепная, не отличишь от золота, и если бы вы знали, как все
это дешево - просто даром.
- Неимоверно дешево, - поддакивает ему маменька и потом продолжает: - А
что же ты, - говорит, - Митенька, подарок мне не хочешь показать!
- Покажите, - говорит, - маменька.
Старуха сама, знаете, пошла и с торжеством приносит бархатную мантилью
и шелковый капот, совсем сшитый. Я все, конечно, хвалю.
- Да, дяденька, вы вот все хвалите, а жене все не нравится, - замечает
он.
- Почему же ты думаешь, - говорит та, - что не нравится? Я говорю
только, что лишнее; у меня и без того много платьев.
- Мало ли, много ли, а все-таки вы должны меня поцеловать, - возражает
он и берет ее, знаете, за руку и целует.
- Это все хорошо, - говорю, - Дмитрий Никитич; только ты вот покупок-то
накупил, а в опекунский совет, чай, не наведался. Именье твое, - говорю, -
описано, и все уж бумаги отосланы.
- Наведывался, - говорит, - дядюшка, только заплатить не успел.
Небольшая сумма - восемьсот девять рублей серебром, с первою же почтой вышлю
отсюда.
- То-то, - говорю, - не забудь как-нибудь.
А между тем этим своим приездом он опять защекотал мое любопытство.
Смертельно хочется узнать, в каких он обстоятельствах.
- Ты, Дмитрий Никитич, процесс-то, видно, выиграл? - говорю я ему,
оставшись с ним вдвоем.
- И нет и да, дядюшка; двинул по крайней мере и сдал одному господину
хлопотать, - отвечает он мне и как-то замял этот разговор.
Но на эти же почти самые слова входит человек и просит у него на что-то
денег. Он вынимает бумажник, развертывает. Смотрю, полнехонек набит.
- Ого, сколько у тебя государственных-то! - невольно, знаете,
воскликнул я.
- Да, - говорит, - деньжонки есть.
И с этими словами начинает выкидывать ассигнации, серии, банковые
билеты; тысяч на десять серебром выкинул.
- Откуда, - говорю, - любезный, столько приобрел?
- По разным сделкам, - отвечает, - получил. У нас всегда, - говорит, -
будут деньги, потому что мы знаем, где они водятся, да и дома их не держим
долго взаперти, не так, как вот наш почтенный дядюшка (это значит я),
который, говорят, накопил кубышку и закопал ее в землю; а мы сейчас вс„ в
ход пускаем: вот эти тоже не засидятся долго дома, только теперь надобно
обдумать, как бы с ними поумней и повыгодней распорядиться.
- Да, - говорю, - надобно уж рассчитать как-нибудь получше. От обедов
да от вечеров, ты хоть и рассчитываешь на них, а вряд ли получишь
какие-нибудь барыши, кроме убытка?
- Нет уж, - говорит, - дядюшка, баста, будет, выучили. Никто из этих
господ куска хлеба теперь не увидит. Я их поил, кормил; они видели, как я
живу; а когда меня встретила нужда, так они мне в тридцати целковых имели
духу отказать.
- Это уж, - говорю, - в свете так ведется; скажи-ка лучше мне, что ты в
самом деле думаешь делать на эти деньги?
- Именье, - говорит, - хочу приискать и купить; завод уничтожу,
англичанина этого прогоню, потому что он только ладит, как бы себе карман
набить, и стану, - гов