?
- По делу, - говорит, - дяденька, уехал.
- Дела, кажется, все у него здесь; разве, - говорю, - по вашему
наследственному иску, о котором он прежде говаривал?
- Да, - говорит, - по этому.
- Какого же рода, - говорю, - это наследство? Скажите мне, пожалуйста.
Она этак усмехнулась.
- Право, - говорит, - дяденька, я и не знаю хорошенько. Слышала, что
нам какое-то идет довольно большое наследство; папенька сначала хлопотал о
нем, а потом бросил. Дмитрий Никитич, когда на мне женился; стал папеньке
говорить, чтобы он продал ему эту тяжбу; папенька и говорит: "Продавать я
тебе не хочу, а хлопочи. Выиграешь, так все твое будет".
- И Дмитрий Никитич надеется выиграть?
- Непременно; он очень в этих случаях легковерен.
- Чересчур уж, - говорю, - легковерен. В его лета и при его семействе
это, пожалуй, и непростительно. Я давно, - говорю, - милая племяненка, хотел
поговорить с вами и спросить вас: скажите мне откровенно, богаты вы или нет?
- Тоже, - говорит, - дяденька, не знаю. Если как Дмитрий Никитич
уверяет, так богаты, а если...
И не докончила, знаете.
- Послушайте, - говорю, - Елена Петровна, я с вами буду говорить еще
откровеннее: когда Дмитрий на вас женился, обстоятельства его были очень
расстроены; откуда он потом взял денег?
- Ах, дяденька, - говорит, - как откуда! Он за мной в приданое получил
тридцать тысяч серебром.
- И на эти деньги он, конечно, и помахивал и, конечно, уж их поубавил!
- Поубавил? (Смеется) Вряд ли не все издержал!
- Зачем же, - я говорю, - вы свои деньги, имея уже детей, давали так
транжирить?
- Ах, дяденька, да что же я понимала? Вышла за него семнадцати лет,
была влюблена в него до безумия, каждое слово его считала законом для себя.
Вы лучше скажите: как он папеньку уговорил? У нас три сестры выданы, и он ни
одному еще зятю не отделил приданых денег, а Дмитрию Никитичу до копейки все
отдал. Он его как-то убедил, что едет в Москву покупать подмосковную с
хрустальным заводом, показывал ему какие-то письма; вместе все они
рассчитывали, как это будет выгодно. С этим мы в Москву и ехали.
- Отчего же, - говорю, - не купили? За чем дело стало?
- Да мы никакой подмосковной и не видали, - отвечает она. - Дмитрий
Никитич, приехав, нанял огромную квартиру, познакомил меня с очень многими,
стал давать вечера, заставлял меня беспрестанно ездить в театр, в собрания,
а папеньке написал, что все куплено, и старик до сих пор воображает, что у
нас семьдесят душ под Москвой и завод. Теперь, как я начну писать к
папеньке, так он и умоляет, чтоб я не проговорилась как-нибудь, - такой
смешной!
- Не смешной он, - говорю, - сударыня, а досадный, губит себя и свое
семейство. Блажь какая-то у него все еще в голове.
- Именно, - говорит, - дяденька; о себе я не забочусь; что бы там
доктор ни говорил, а я очень хорошо знаю, что мне недолго жить.
- К чему же, - говорю, - моя милая Елена Петровна, такие мрачные мысли
иметь? В ваши лета о смерти и думать еще не следует.
- Нет, - говорит, - дяденька, у меня есть верное предчувствие...
И сама заплакала. Потом вдруг, помолчав немного, берет меня за руку;
слезы градом.
- Дяденька, - говорит, - если я умру, не оставьте моих сирот и будьте
им второй отец! Папенька далеко. Митя прекрасный, умный и благородный
человек. Но о
- По делу, - говорит, - дяденька, уехал.
- Дела, кажется, все у него здесь; разве, - говорю, - по вашему
наследственному иску, о котором он прежде говаривал?
- Да, - говорит, - по этому.
- Какого же рода, - говорю, - это наследство? Скажите мне, пожалуйста.
Она этак усмехнулась.
- Право, - говорит, - дяденька, я и не знаю хорошенько. Слышала, что
нам какое-то идет довольно большое наследство; папенька сначала хлопотал о
нем, а потом бросил. Дмитрий Никитич, когда на мне женился; стал папеньке
говорить, чтобы он продал ему эту тяжбу; папенька и говорит: "Продавать я
тебе не хочу, а хлопочи. Выиграешь, так все твое будет".
- И Дмитрий Никитич надеется выиграть?
- Непременно; он очень в этих случаях легковерен.
- Чересчур уж, - говорю, - легковерен. В его лета и при его семействе
это, пожалуй, и непростительно. Я давно, - говорю, - милая племяненка, хотел
поговорить с вами и спросить вас: скажите мне откровенно, богаты вы или нет?
- Тоже, - говорит, - дяденька, не знаю. Если как Дмитрий Никитич
уверяет, так богаты, а если...
И не докончила, знаете.
- Послушайте, - говорю, - Елена Петровна, я с вами буду говорить еще
откровеннее: когда Дмитрий на вас женился, обстоятельства его были очень
расстроены; откуда он потом взял денег?
- Ах, дяденька, - говорит, - как откуда! Он за мной в приданое получил
тридцать тысяч серебром.
- И на эти деньги он, конечно, и помахивал и, конечно, уж их поубавил!
- Поубавил? (Смеется) Вряд ли не все издержал!
- Зачем же, - я говорю, - вы свои деньги, имея уже детей, давали так
транжирить?
- Ах, дяденька, да что же я понимала? Вышла за него семнадцати лет,
была влюблена в него до безумия, каждое слово его считала законом для себя.
Вы лучше скажите: как он папеньку уговорил? У нас три сестры выданы, и он ни
одному еще зятю не отделил приданых денег, а Дмитрию Никитичу до копейки все
отдал. Он его как-то убедил, что едет в Москву покупать подмосковную с
хрустальным заводом, показывал ему какие-то письма; вместе все они
рассчитывали, как это будет выгодно. С этим мы в Москву и ехали.
- Отчего же, - говорю, - не купили? За чем дело стало?
- Да мы никакой подмосковной и не видали, - отвечает она. - Дмитрий
Никитич, приехав, нанял огромную квартиру, познакомил меня с очень многими,
стал давать вечера, заставлял меня беспрестанно ездить в театр, в собрания,
а папеньке написал, что все куплено, и старик до сих пор воображает, что у
нас семьдесят душ под Москвой и завод. Теперь, как я начну писать к
папеньке, так он и умоляет, чтоб я не проговорилась как-нибудь, - такой
смешной!
- Не смешной он, - говорю, - сударыня, а досадный, губит себя и свое
семейство. Блажь какая-то у него все еще в голове.
- Именно, - говорит, - дяденька; о себе я не забочусь; что бы там
доктор ни говорил, а я очень хорошо знаю, что мне недолго жить.
- К чему же, - говорю, - моя милая Елена Петровна, такие мрачные мысли
иметь? В ваши лета о смерти и думать еще не следует.
- Нет, - говорит, - дяденька, у меня есть верное предчувствие...
И сама заплакала. Потом вдруг, помолчав немного, берет меня за руку;
слезы градом.
- Дяденька, - говорит, - если я умру, не оставьте моих сирот и будьте
им второй отец! Папенька далеко. Митя прекрасный, умный и благородный
человек. Но о