говорил, забыл.
Вот он какой печный и коммерческий человек. Еду я к нему, он в отчаянии.
- Дядюшка, - говорит, - я разорился... я погубил все семейство... все
пойдут теперь по миру!
Кричит этак на весь дом, хватает себя за волосы, кидается на диван,
бегает по комнате.
Бедная Елена Петровна сидит с ним, плачет; старуха тоже в отчаянии,
потому что Митенька встревожен, так боится, чтоб не заболел.
Стал было я его уговаривать.
- Полно, - говорю, - Дмитрий Никитич, бесноваться. Пожалей ты хоть
сколько-нибудь свою супругу и мать.
Ничего не слушает, а тут еще... надобно же, впрочем, такое стечение
неприятных обстоятельств... приносят вдруг письмо к Елене Петровне от отца,
в котором он ее почти бранит. Во-первых, узнал, что подмосковной его
обманывали, а главное, за процесс, который, оказывается, что Дмитрий Никитич
по полной от тестя доверенности хлопотать, продать и заложить, не будь глуп,
возьми да и продай одному адвокату за десять тысяч все право. Эти-то самые
денежки из Петербурга и привез. "Я, - пишет старик, - доверил ему хлопотать
для себя, а не продавать родового достояния в чужие руки". И заключает тем,
что пишет дочери: "Если ты, говорит, навечно не хочешь лишиться моего
родительского благословения, так брось своего мужа и приезжай с детьми ко
мне; иначе он вас всех погубит". Что делать в этом случае бедной женщине?
Мужа, какой бы он ни был, все-таки она любит и любит истинно, а с другой
стороны отец, который, видно, старик с гонором. К несчастию, все это время
она была опять беременна, и так все это ее поразило, что в ту же ночь
разрешилась неблагополучно мертвым младенцем. Ну, а этакой случай и здоровые
женщины не все переносят, а ей много ли надо: месяца два потомилась и богу
душу отдала. Это новое несчастие срезало его, как говорится, окончательно, и
он совершенно упал духом. С полгода никуда не ездил и к себе никого, кроме
меня, не принимал. А дела между тем пошли все хуже и хуже: денег ни копейки,
модные экипажи и щегольские четверки сплыли за полцены в разные руки; дом в
городе отовладели кредиторы, и таким образом дошло до того, что принужден
был переехать в свое именье на пятнадцать душ с почти слепой от слез матерью
и с троими малютками, где и живет теперь. Распустил кой-кого из людей на
оброки да отдал свои угодья в кортомы{395}, только и доходу в том-с. И такая
теперь бедность, что я как-то по весне заезжал к нему в эту его маленькую
усадебку, так и не глядел бы; но больше всего надсадили мое сердце эти трое
несчастных сироток: бегают без всякого присмотра по улице с ребятишками,
оборванные, неумытые. До сих пор никак не могу от него добиться, чтобы он
выхлопотал им метрическое свидетельство и прочие документы, чтобы как-нибудь
их в казенные-то заведения можно было похлопотать. В настоящем положении
дать ему место - истинное благодеяние. Расскажите князю все, что я вам
говорил, и попросите, чтобы он явил эту милость. Хоть по крайней мере для
семейства, - заключил Иван Семенович.
- Очень хорошо, - сказал я, - но вот в чем, Иван Семеныч, маленькое
затруднение: как мне говорить об его бедности, когда он являлся к князю
одетым по последней моде?
Иван Семенович усмехнулся.
- Знаю-с, - отвечал он, - в прошлом месяце последнее именьишко заложил
и сделал себе гардероб. Такой уж у нас с ним характер: хоть в желудке и
щелк, а на
Вот он какой печный и коммерческий человек. Еду я к нему, он в отчаянии.
- Дядюшка, - говорит, - я разорился... я погубил все семейство... все
пойдут теперь по миру!
Кричит этак на весь дом, хватает себя за волосы, кидается на диван,
бегает по комнате.
Бедная Елена Петровна сидит с ним, плачет; старуха тоже в отчаянии,
потому что Митенька встревожен, так боится, чтоб не заболел.
Стал было я его уговаривать.
- Полно, - говорю, - Дмитрий Никитич, бесноваться. Пожалей ты хоть
сколько-нибудь свою супругу и мать.
Ничего не слушает, а тут еще... надобно же, впрочем, такое стечение
неприятных обстоятельств... приносят вдруг письмо к Елене Петровне от отца,
в котором он ее почти бранит. Во-первых, узнал, что подмосковной его
обманывали, а главное, за процесс, который, оказывается, что Дмитрий Никитич
по полной от тестя доверенности хлопотать, продать и заложить, не будь глуп,
возьми да и продай одному адвокату за десять тысяч все право. Эти-то самые
денежки из Петербурга и привез. "Я, - пишет старик, - доверил ему хлопотать
для себя, а не продавать родового достояния в чужие руки". И заключает тем,
что пишет дочери: "Если ты, говорит, навечно не хочешь лишиться моего
родительского благословения, так брось своего мужа и приезжай с детьми ко
мне; иначе он вас всех погубит". Что делать в этом случае бедной женщине?
Мужа, какой бы он ни был, все-таки она любит и любит истинно, а с другой
стороны отец, который, видно, старик с гонором. К несчастию, все это время
она была опять беременна, и так все это ее поразило, что в ту же ночь
разрешилась неблагополучно мертвым младенцем. Ну, а этакой случай и здоровые
женщины не все переносят, а ей много ли надо: месяца два потомилась и богу
душу отдала. Это новое несчастие срезало его, как говорится, окончательно, и
он совершенно упал духом. С полгода никуда не ездил и к себе никого, кроме
меня, не принимал. А дела между тем пошли все хуже и хуже: денег ни копейки,
модные экипажи и щегольские четверки сплыли за полцены в разные руки; дом в
городе отовладели кредиторы, и таким образом дошло до того, что принужден
был переехать в свое именье на пятнадцать душ с почти слепой от слез матерью
и с троими малютками, где и живет теперь. Распустил кой-кого из людей на
оброки да отдал свои угодья в кортомы{395}, только и доходу в том-с. И такая
теперь бедность, что я как-то по весне заезжал к нему в эту его маленькую
усадебку, так и не глядел бы; но больше всего надсадили мое сердце эти трое
несчастных сироток: бегают без всякого присмотра по улице с ребятишками,
оборванные, неумытые. До сих пор никак не могу от него добиться, чтобы он
выхлопотал им метрическое свидетельство и прочие документы, чтобы как-нибудь
их в казенные-то заведения можно было похлопотать. В настоящем положении
дать ему место - истинное благодеяние. Расскажите князю все, что я вам
говорил, и попросите, чтобы он явил эту милость. Хоть по крайней мере для
семейства, - заключил Иван Семенович.
- Очень хорошо, - сказал я, - но вот в чем, Иван Семеныч, маленькое
затруднение: как мне говорить об его бедности, когда он являлся к князю
одетым по последней моде?
Иван Семенович усмехнулся.
- Знаю-с, - отвечал он, - в прошлом месяце последнее именьишко заложил
и сделал себе гардероб. Такой уж у нас с ним характер: хоть в желудке и
щелк, а на