себе всегда будет шелк.
III
Возвратившись, я пересказал князю все, что слышал, и передал просьбу
Ивана Семеновича. Шамаеву дано было место. Но не больше как через год у меня
опять случился доклад, и опять дежурный чиновник возвестил: "Старший
чиновник особых поручений Шамаев".
- Подождать, - сказал князь, нахмурившись, и потом, обращаясь ко мне,
прибавил, - ваш общий с Иваном Семенычем протеже славный чиновник вышел.
- Что такое? - спросил я.
- Ужас, что такое, - отвечал князь. - Он исполнял у меня поручения не
больше полугода, и самые пустые, но первый же его шаг состоял в том, что он
всем уездным присутственным местам начал предписывать, и когда я ему заметил
это, он мне пренаивно объяснил, в оправдание свое, что, быв представителем
моим в уезде, он считал себя вправе это делать. Потом, наконец, как хотите,
собирает там чиновников, говорит им торжественные спичи. Ко мне обыкновенно
пишет, по всем делам, коротенькие, дружественные записочки, безграмотные,
бестолковые, и я хоть не формалист, но в то же время, помилуйте, эти бумаги
останутся при делах, и преемник мой, увидевши их, будет иметь полное право
сказать: "Что за чудак был губернатор, который с своим чиновником особых
поручений вел дружескую переписку по делам?" И в заключение всего послал
помимо меня в Петербург нелепейший проект об изменении полиции, который,
конечно, не давши ему никакого хода, возвратили ко мне; однако не менее того
все-таки видели, какого гуся я держу около себя.
Проговоря эти слова, князь задумался. Видно, что он был очень сердит на
Шамаева и собирался с духом его распечь.
- Господин Шамаев! - проговорил он, наконец, подойдя к дверям.
Шамаев вошел и первый начал:
- Я, ваше сиятельство, явился донести вам, что все возложенные на меня
поручения мною кончены.
- Знаю-с, - отвечал князь, - знаю даже, что вы вашу служебную
деятельность распространили за пределы прямых ваших обязанностей. Вот ваш
проект! - продолжал он, подавая Шамаеву толстую тетрадь. - Во-первых, вы не
должны были его посылать помимо меня; а во-вторых, чтобы писать о чем-нибудь
проекты, надобно знать хорошо самое дело и руководствоваться здравым
смыслом, а в вашем ни того, ни другого нет.
Шамаев покраснел.
- Из слов вашего сиятельства и из последних предписаний я вижу, что не
успел угодить вам моей службой; впрочем, сколько имел усердия и по
способностям моим... - начал было он.
- По вашим способностям, - перебил князь, - я нахожу, что служба
чиновника особых поручений слишком тесна и ограничена.
Шамаев еще больше вспыхнул.
- Завтрашний день я буду иметь честь представить вашему сиятельству
прошение об отставке, - сказал он.
- Сделайте одолжение, - отвечал князь.
Шамаев слегка поклонился и гордо вышел.
В тот же день вечером был концерт приехавших из Москвы цыган. Я поехал,
Шамаева нахожу там же. После концерта затеяли ужин с цыганами, на расходы
которого составилась подписка; Шамаев был одним из первых подписавшихся. А
потом, как водится, начался кутеж; он, очень грустный, задумчивый и,
по-видимому, не разделявший большого удовольствия, однако на моих глазах
раскупорил бутылки три шампанского, и когда после ужина Аксюша, предмет
всеобщего увлечения, закативши под самый лоб свои черные глаза и с
замирающи
III
Возвратившись, я пересказал князю все, что слышал, и передал просьбу
Ивана Семеновича. Шамаеву дано было место. Но не больше как через год у меня
опять случился доклад, и опять дежурный чиновник возвестил: "Старший
чиновник особых поручений Шамаев".
- Подождать, - сказал князь, нахмурившись, и потом, обращаясь ко мне,
прибавил, - ваш общий с Иваном Семенычем протеже славный чиновник вышел.
- Что такое? - спросил я.
- Ужас, что такое, - отвечал князь. - Он исполнял у меня поручения не
больше полугода, и самые пустые, но первый же его шаг состоял в том, что он
всем уездным присутственным местам начал предписывать, и когда я ему заметил
это, он мне пренаивно объяснил, в оправдание свое, что, быв представителем
моим в уезде, он считал себя вправе это делать. Потом, наконец, как хотите,
собирает там чиновников, говорит им торжественные спичи. Ко мне обыкновенно
пишет, по всем делам, коротенькие, дружественные записочки, безграмотные,
бестолковые, и я хоть не формалист, но в то же время, помилуйте, эти бумаги
останутся при делах, и преемник мой, увидевши их, будет иметь полное право
сказать: "Что за чудак был губернатор, который с своим чиновником особых
поручений вел дружескую переписку по делам?" И в заключение всего послал
помимо меня в Петербург нелепейший проект об изменении полиции, который,
конечно, не давши ему никакого хода, возвратили ко мне; однако не менее того
все-таки видели, какого гуся я держу около себя.
Проговоря эти слова, князь задумался. Видно, что он был очень сердит на
Шамаева и собирался с духом его распечь.
- Господин Шамаев! - проговорил он, наконец, подойдя к дверям.
Шамаев вошел и первый начал:
- Я, ваше сиятельство, явился донести вам, что все возложенные на меня
поручения мною кончены.
- Знаю-с, - отвечал князь, - знаю даже, что вы вашу служебную
деятельность распространили за пределы прямых ваших обязанностей. Вот ваш
проект! - продолжал он, подавая Шамаеву толстую тетрадь. - Во-первых, вы не
должны были его посылать помимо меня; а во-вторых, чтобы писать о чем-нибудь
проекты, надобно знать хорошо самое дело и руководствоваться здравым
смыслом, а в вашем ни того, ни другого нет.
Шамаев покраснел.
- Из слов вашего сиятельства и из последних предписаний я вижу, что не
успел угодить вам моей службой; впрочем, сколько имел усердия и по
способностям моим... - начал было он.
- По вашим способностям, - перебил князь, - я нахожу, что служба
чиновника особых поручений слишком тесна и ограничена.
Шамаев еще больше вспыхнул.
- Завтрашний день я буду иметь честь представить вашему сиятельству
прошение об отставке, - сказал он.
- Сделайте одолжение, - отвечал князь.
Шамаев слегка поклонился и гордо вышел.
В тот же день вечером был концерт приехавших из Москвы цыган. Я поехал,
Шамаева нахожу там же. После концерта затеяли ужин с цыганами, на расходы
которого составилась подписка; Шамаев был одним из первых подписавшихся. А
потом, как водится, начался кутеж; он, очень грустный, задумчивый и,
по-видимому, не разделявший большого удовольствия, однако на моих глазах
раскупорил бутылки три шампанского, и когда после ужина Аксюша, предмет
всеобщего увлечения, закативши под самый лоб свои черные глаза и с
замирающи